Следом за ними пошёл и я.

Его привязали к корню большого дерева спиной к стволу, так что он сидел лицом к огню. Отсюда ему был виден весь лагерь, промоина и стойка на том её краю.

Я сел на землю напротив него, близко. Леонид с дубиной встал сбоку, а Сева с острогой зашёл с другой стороны.

— Ну что, — сказал я. — Поговорим, как обещал.

Военный смотрел мне через плечо, на другой конец лагеря, где у стойки на краю промоины сидел привязанный первый. Я обернулся.

Первый, который за все эти дни не сказал ни слова, поднял голову и смотрел на второго.

Я повернулся обратно ко второму. Он всё ещё смотрел мне за плечо, туда, где у стойки сидел первый.

— Знакомый? — спросил я.

Он перевёл глаза на меня и сразу опустил их.

— Первый раз вижу.

Врал он без старания, как врёт подросток, у которого спросили, откуда в куртке сигареты. Ему было всё равно, поверю я или нет.

Военный повёл плечами, пробуя верёвку. Леонид сбоку от меня перехватил дубину поудобнее, а Сева со своей острогой подошёл на шаг ближе.

— Руки затекли, — сказал военный. — Ослабь хоть немного.

— Утром Инна посмотрит, — ответил я. — Что она скажет ослабить, то и ослабим.

— Инна, — хмыкнул он. — У вас тут на всё своя Инна.

Он помолчал, глядя на огонь. Люди у огня ещё не легли: кто-то доедал свой кусок рыбы, кто-то сидел, обхватив колени, и смотрел в нашу сторону. Новые сбились в кучу ближе к теплу, и Ольга ходила между ними с бутылкой.

— Слушай, — тише сказал военный. — У тебя теперь тридцать ртов. Чем ты их кормить будешь?

— Это моя забота.

— Твоя, — согласился он. — Только рыбой ты их не прокормишь. Я видел, как её делили: каждому откусить по разу.

Он кивнул подбородком в темноту, за промоину, туда, где днём синели горы.

— А я знаю, где растут те плоды, что я им носил, и там не одно дерево. Отпусти, и я покажу.

Вот оно как. Сам предлагает.

Он каждый день носил людям плоды, и никто от них не умер. Значит, есть их можно: это проверили без меня. На тридцать человек нужно дерево, где плодов больше, чем по одному на каждого. Слишком уж складно всё выходило, и мне это сразу не понравилось.

Зачем ему меня вести? Может, дерево и правда есть, и он хочет им откупиться, потому что больше ему платить нечем. Или хочет увести меня одного подальше в лес, где у меня одна рука, а у него ноги и злость. А то и дерева нет вовсе, и ему нужно только, чтобы с него сняли верёвку.

Он неделю держал людей под скалой на глотке воды, и торговаться со мной он не станет. Он будет искать, как уйти.

— Покажешь, — сказал я. — Только связанным.

— Связанным я далеко не уйду.

— Вот и я о том же.

Он усмехнулся одной стороной рта, и седая щетина шевельнулась на щеке.

— Тогда ищи сам, — сказал он. — Остров большой.

— Найду.

Я сел удобнее. Земля подо мной была холодная, и левую руку я положил на колено, чтобы не тянуло плечо.

— Теперь мой вопрос, — сказал я. — Зачем ты их держал?

Он молчал.

— Пять дней они сидели у тебя под скалой на глотке воды и одном плоде, — продолжил я. — Женщина с больными ногами у тебя там уже не могла встать. Парню, который отошёл в сторону, ты разбил лицо. Работать ты их не заставлял, продавать тут некому. Зачем?

Военный смотрел мимо меня. Потом он отвёл глаза влево и вниз, себе на плечо, будто ему именно сейчас понадобилось что-то там разглядеть.

— Не твоё дело, — сказал он ровно.

То же самое он сказал мне в распадке, с ножом у чужого горла. Только тогда он приказывал, а сейчас просто не хотел говорить.

Я обернулся на стойку у промоины.

Первый сидел там, подтянув колени, и свет от огня падал ему сбоку на лицо. Когда я посмотрел на него, он отвёл глаза влево и вниз, себе на плечо, и так замер.

Я перевёл взгляд на второго, потом опять на первого.

Скула у обоих была широкая, и под ней от огня ложилась одинаковая тень. Голову оба держали чуть набок, когда отворачивались. У второго нос был сломан и сросся криво, а у первого прямой, и щетина у первого тёмная. Но если прикрыть ладонью нос и не смотреть на щетину, их можно было спутать.

Тамара в первую ночь сказала: похож, но не он. Я тогда решил, что их просто одели одинаково.

Родня? Двое из одной деревни, где у всех такие скулы? Или это у людей в форме привычка такая, отворачиваться, когда не хочешь отвечать, и я вижу родство там, где его нет?

Ответа у меня не было. Зато было понятно, что видеть друг друга им незачем.

— Леонид, — позвал я. — Пересадите его за ствол. Чтобы оттуда, от стойки, его было не видно.

Леонид посмотрел на дерево, потом на стойку и почесал щёку.

— А верёвку с корня снимать?

— Снимать. Перевяжете с той стороны, за этот же корень, он там тоже выходит. И раз уж развязываете, снимите с него куртку и ремень.

Леонид поднял брови.

— Раздеть, что ли?

— Куртку и ремень, — повторил я. — Остальное пусть остаётся.

Ремень у связанного, это лишний шанс. Пряжкой можно тереть верёвку хоть всю ночь, если никто не смотрит. А плотная куртка нужна нам самим: в одной майке в чаще ветки обдерут руки, да и мошка заест. С курткой будет как с ботинками: надевает, кто идёт на выход, а вернулся, сдал.

— Сева, держи его за ноги, — буркнул Леонид. — Если дёрнется, сразу садись сверху.

Сева сглотнул.

— Я… да. Сяду. Я и первого сторожил, он у меня не вырвался же. В общем, держу.

Он перехватил острогу и взялся за ноги военного так, будто они могли укусить.

Военный не дёргался. Леонид развязал ему локти, потом запястья, и, пока я держал нож у его бока, стянул с него куртку с одного плеча и с другого.

Куртка была ему велика. В плечах она висела, а рукава были подвёрнуты дважды, аккуратно, чтобы держались.

На это я посмотрел подольше. Будь куртка его, он бы давно её подогнал, а тут только подвернул рукава. С чужого плеча? С кого-то крупнее, кого здесь нет? Или там, где он её брал, другого размера просто не нашлось?

Карманы я проверил сам. Они были пустые, только на дне набилась труха от листьев.

Леонид вытянул из шлёвок широкий ремень с тяжёлой пряжкой и взвесил его в руке.

— Хорошая вещь, — оценил он. — Таким и по зубам можно.

— Можно, — согласился я. — Потому мы его и забираем.

Военный сидел в одной майке и на куртку в руках у Леонида не посмотрел ни разу. Сел, куда посадили, спиной к коре. Леонид свёл ему руки за стволом и затянул узел, а потом подёргал и затянул ещё раз, уже со злостью.

— Готово, — сказал он. — Теперь ему видно только лес и яму.

— Валера, — позвал я. — Сними с первого куртку и ремень.

Валера молча снял, а первый сидел и не шевелился. Обе куртки и оба ремня я сложил под навесом, с краю, где их утром найдёт Ольга.

Я встал и посмотрел на стойку.

Первый сидел и долго смотрел на ствол большого дерева, туда, где только что был второй. Потом опустил голову на колени.

Севу я отправил спать.

— Да я могу, — заговорил он быстро. — Я и до утра могу, я на лайнере ночами напролёт не спал, там тоже… В общем, я не устал. Вот.

Пока он это говорил, он тёр глаза кулаком и сам этого не замечал.

— Иди, — сказал я. — Утром ты мне нужен у моря, а там надо видеть рыбу, а не носом клевать.

Он ушёл к шалашу, всё оглядываясь на дерево, как бы военный без него не развязался.

У дерева остались мы с Леонидом. Ему было не впервой спать сидя, и он устроился на корне, привалившись к стволу, с дубиной поперёк колен. Мне надоело сидеть на камне, и я перебрался на гальку ближе к огню, откуда было видно и дерево, и стойку.

Лагерь засыпал. Новых плотно положили под навес, плечом к плечу, и Нину Петровну на носилках поставили с краю, у огня. Она ещё долго шептала что-то Борису, а он отвечал ей одним словом.

Валера у огня не спал. Рита ушла к шалашу, а он сидел на бревне и вертел в руках стрелу, проверяя пальцем, ровно ли сидит наконечник.