— Тебе утром к стаду, — сказал я. — Ложись.

— Лягу, — ответил он. — Вот эту доделаю и лягу. Наконечник криво сидит, а мне с ней завтра к стаду. Там промахнуться дороже, чем здесь не поспать.

Он повернул стрелу, снова провёл пальцем по наконечнику и не лёг.

На камне у огня лежали рыбьи хребты. Рита собрала их после дележки в кучку, обглоданные дочиста, и прикрыла листом. Я догадывался зачем: утром она бросит их в кипяток, и у всех будет вода, которая пахнет рыбой.

Когда Валера поднял голову, я заметил волка.

Пришёл он так тихо, что никто не услышал, и лёг за камнями круга, там, где песок у ручья переходил в гальку, на самой границе света. Глаза у него отсвечивали от огня.

Под бинтом несильно потеплело, как бывает, если подержать руку на коже.

Я взял с камня один хребет. Рите это не понравится, но с одного хребта суп хуже не станет.

— Ты чего? — шепотом спросил Валера.

— Знакомлюсь.

Правой рукой я бросил хребет за границу круга. Кость упала на гальку и стукнулась о камень.

Волк поднял голову, потом медленно встал и подошёл к хребту. Обнюхивал он его долго, с одного конца и с другого, а потом поднял на меня глаза.

Есть он не стал и лёг обратно на прежнее место, морду на лапы.

— Не взял, — сказал Валера.

— Вижу.

— Сытый? — он прищурился в темноту. — Нет, не похоже. Рёбра вон видно. Не голодный бы так не лёг, он бы ушёл. А этот лёг и смотрит.

Валера помолчал, потом на бревно отложил стрелу.

— Андрей, я вот что всё думаю. Сколько я тут зверья видел, у всех по четыре глаза, хоть Моргунов твоих возьми, хоть синего у Димки. Бурёнки тоже четырёхглазые, и кошка та, я её сам свежевал. У кошки, знаешь, два больших, а под ними ещё два поменьше, я их по первости за пятна принял, пока шкуру снимать не начал. А у этого два, как у собаки.

— Как у собаки, — согласился я.

— Так он что, один такой на весь остров?

Я вспомнил первые дни, опушку над берегом и то, что над ней сидело.

— Был ещё один, — ответил я. — Здоровый бегун ростом с гепарда, и у того было шесть.

— Шесть? — Валера даже повернулся ко мне всем телом.

— Шесть, по три с каждой стороны, и все вперёд. Я его Гепой звал.

— Ну ты даёшь, — протянул Валера. — Шесть глаз, а ты молчал.

— Так ты и не спрашивал.

Он хмыкнул и посмотрел на волка уже по-другому, как смотрят на корову, которая вдруг заговорила.

— Значит, у всех тут больше двух, — сказал он. — А этот как наш. Откуда он тогда взялся?

Я бы и сам хотел это знать. Может, он здешний, просто другой породы, и я видел слишком мало зверей, чтобы говорить «у всех». Или его тоже принесло, как нас, откуда-то, где у волков по два глаза. Что из этого правда, я не знал.

— Иди ложись, — сказал я Валере. — Он до утра никуда не денется.

Валера забрал стрелу и ушёл к шалашу, ещё раз обернувшись на волка.

Леонид у дерева не спал. Я видел, что глаза у него открыты.

Я поднялся и сел рядом с ним на корень. Второй военный за стволом дышал ровно, может, спал, а может, слушал.

— Слыхал? — тихо спросил я.

— Слыхал, шесть глаз, — Леонид сплюнул в сторону. — Красота тут у вас.

— В распадке он мне жизнь спас, — сказал я.

Леонид повернул голову.

— Волк?

— Он. Этот, — я кивнул за ствол, — держал нож у горла парня, Гоши. Я стою, иностранец рядом, и в руках у нас ничего: Зубочистку я бросил, потому что он велел. А волк стоял у него за спиной. Я его увидел, а этот нет. И тут волк прыгнул и вцепился ему в руку, в ту, где нож.

— Сам?

— Сам. Я ему ничего не говорил.

Леонид пожевал губу.

— А ещё что?

Я помолчал. Леонид про пятно знал: он был среди тех четверых, кому я показал руку. Скрывать от него было нечего.

— Когда я его увидел, под бинтом стало тепло, — сказал я. — И сейчас тоже, как он пришёл, так и тепло.

Леонид посмотрел на волка, а потом опять на мой бинт.

— Так он, может, не за тобой ходит, — проговорил он хрипло. — А за этой штукой.

— Может.

— И что делать будешь?

— Пока не знаю.

— Кормить не надо, — сказал Леонид. — Прикормишь, потом не отвяжется. У нас один тоже вот так прикормил…

Он осёкся и подождал, не спрошу ли я, у кого это «у нас». Я не спросил.

— Не спускай с него глаз, — сказал он. — Пусть ходит, раз ему надо. Только чтобы не со спины.

Мы ничего не решили. Посидели ещё, послушали, как трещит огонь и как за стволом дышит военный.

Волк лежал на гальке и смотрел на лес.

Под утро меня сменил Женя. Я проспал у огня часа два, и разбудила меня Рита, которая гремела ведёрком над углями. Хребты уже плавали в кипятке.

Одного она, видно, не досчиталась.

— Я их вчера все под лист сложила, — сказала Рита, ни к кому не обращаясь. — Все до одного. Сама. И сверху прижала лист камнем.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Я сделал вид, что сплю.

Солнце вышло из-за леса, и лагерь зашевелился. Новые просыпались тяжело: садились, держась за запястья, где верёвка содрала кожу, и не сразу понимали, где они. Потом видели огонь и людей вокруг, Диму с Чебу на руках, и лица у них менялись.

Я умылся в ручье одной рукой и вернулся к огню.

— Рита, — позвал я. — Сколько у нас еды?

— На сегодня до обеда, если всем по чуть-чуть, — ответила она. — Остался отвар на хребтах, а ваши личинки трогать нельзя, вы сами сказали.

— Не трогать.

— Ну вот. До обеда.

Значит, к обеду мне нужна еда на тридцать человек. Хорошо, что я рано встал.

Я собрал всех к огню. Старые подошли сразу, новые подтянулись медленнее, и Штерн помог Борису допрыгать до бревна. Нину Петровну поднесли прямо на носилках.

— Знакомиться будем по делу, — сказал я. — Мне надо знать, кто что умеет руками. Кто кем работал там, дома, и что из этого может пригодиться здесь. Начнём с вас, Виталий.

Штерн встал.

— Я руководил проектами, — сказал он. — В айти-компании. Это… ну, команда пишет программу, а я слежу, чтобы всё было в срок и чтобы все друг друга понимали.

— Чтобы все друг друга понимали, — повторил я. — Это пригодится. Срок у нас тоже есть: до обеда.

Кто-то у огня засмеялся.

Рядом со Штерном поднялась женщина, которая вчера в распадке растирала ему плечи.

— Марина, — сказала она. — Его жена. Я бухгалтер.

— Будете вести учёт: сколько принесли и сколько съели, — сказал я. — Рита вам покажет, где у нас что.

Рита оценивающе посмотрела на Марину, и Марина посмотрела на неё так же. Мешать им я не стал: разберутся сами.

С носилок подала голос Нина Петровна.

— А я, милый, пенсионерка, — сказала она и попыталась привстать на локте. — Сорок лет в деревне корову держала, так что подоить могу и выходить, если захворает. А больше я ничего не умею, вы уж простите.

Валера у огня выпрямился так, будто его ткнули в спину.

— Корову? — переспросил он. — Сорок лет?

— Сорок два, если с маминой считать.

— Нина Петровна, — сказал я. — Вы сейчас самый нужный человек в лагере. Валера вам потом расскажет, почему.

Она заморгала и легла обратно, а Борис рядом с ней хмыкнул.

— Я завхозом был, в школе, — сказал он. — Кран поменять или парту собрать, это ко мне. Только у вас тут ни гвоздей, ни кранов.

— Руки есть, — ответил я. — Сидя тоже можно работать. Кира вам найдёт дело.

Дальше пошло быстрее.

Олег, крупный мужик с красным от солнца лицом, встал и сказал громко, на всех:

— Машины продавал. В салоне. Лучший по городу два года подряд, если тебе это тут нужно.

Он посмотрел на меня так, будто ждал, что я засмеюсь. Я не засмеялся.

— Нужно, — сказал я. — Продавать тут пока нечего, а вот уговаривать есть кого.

Рядом с ним сидела его жена Света, худая и остроносая.

— Визажист, — сказала она и фыркнула. — Невест красила. Тут, я смотрю, краситься некому и нечем.

— Умыться есть чем, — ответил я. — Ручей вон.

Парень с лохматой головой, Артём, не встал.