Она была жива.

Где нож?

Ножа за поясом не было: выпал, когда меня швырнуло. Я перекатился на правый бок и попытался встать. Ноги я чувствовал, только они меня не держали, и ничего у меня не вышло.

Кошка дёрнула лапой.

Мокрый по пояс и без лука, Валера пробежал мимо меня прямо к кошке. На бегу он подхватил с гальки мой нож: я видел, как блеснуло лезвие. Подскочив к ней со спины, он навалился коленом ей на шею и ударил ножом, а потом ещё раз.

Кошка под ним забилась. Валера держал её всем весом и не отпускал, пока она не затихла.

Потом он поднялся. Нож у него был в крови до рукояти, и руки тоже.

— Готова, — хрипло сказал он. — Андрей, ты живой?

— Живой, — ответил я. — Телёнок как?

Валера посмотрел на меня, потом сипло засмеялся, на выдохе, и этот смех мне не понравился.

— Телёнок, — повторил он. — Он телёнка спрашивает.

Я лежал на гальке и смотрел на небо. Щепка уже упала. Сверху ко мне бежала Инна, и по её лицу я понял, что разговор будет долгий.

Ругаться Инна не стала. Она присела рядом и посмотрела мне по очереди в оба глаза.

— Следи за пальцем, — велела она.

Я следил.

— Голова кружится?

— Немного.

— Тошнит? — спросила она.

— Нет.

— Где болит?

— Спина и плечо, — ответил я. — Всё, в общем.

— Всё, в общем, — повторила она. — Сесть можешь?

Сесть я смог, с её помощью и с Аниной. Всё вокруг качнулось и встало на место.

— В гору побежал, — сказала Аня, придерживая меня за здоровое плечо. — С твоей-то дыхалкой. Я думала, ты раньше кошки ляжешь.

— Я тоже так думал, — ответил я.

— Вот и не думай больше. В следующий раз я побегу, я в гору быстрее.

Кошка лежала там же, у камня, и вокруг неё уже стояли люди и смотрели. Камень у дыры больше не дрожал.

Стас с Валерой вытащили телёнка из ручья. Он стоял на дрожащих ногах, мокрый, и тыкался бурёнке под брюхо, а она облизывала ему шею и косилась на кошку.

Инна размотала полосу с моего плеча и долго молчала.

— Разошлось целиком, — сказала она. — Края вывернуло.

— Это ничего, — сказал я. — Перевяжешь потуже, и…

— Это надо шить, Андрей, — ровно перебила она. — Свести края и стянуть, тогда за неделю закроется, а так будет заживать долго, и шрам останется в палец толщиной.

— Так шей.

— Чем? — она подняла на меня глаза. — Иглы нет, а Кириной травяной ниткой такое не стянешь. Ты сам знаешь.

Я знал: шить было нечем, как и в первый день на острове. Можно было стягивать прядями волос, но это годилось на затылок, где кожа держит, а на плече, на сгибе, такой узел первым же движением сорвёт.

Игла и нитка попали в список. Нужно, а взять негде.

Инна промыла рану кипячёной водой из ведёрка. Вода была ещё тёплая, и она лила её медленно, раздвигая края пальцами. Я смотрел в сторону, на лес, и думал о том, что кипяток вымывает грязь, но заразу, которая уже внутри, не убивает. Тут бы что-нибудь покрепче, спирт или хоть водку из бара на седьмой палубе. Эдик бы, наверное, налил.

Это я поставил следом в список.

Инна сложила края руками и стянула их повязкой так туго, что я зашипел.

— Терпи, — сказала она. — Раз шить нечем, буду держать повязкой и менять каждый день, а руку ты не поднимаешь совсем, слышишь?

Завязав узел, она выпрямилась и повернулась к людям.

— Я при всех говорю, — сказала она громко. — Было две недели, теперь три. Если он хоть раз эту руку поднимет, пока я не разрешу, скажите мне.

— Скажем! — раньше всех крикнул Дима.

— Вот, — Инна кивнула. — Дима скажет.

У огня засмеялись, и я тоже. Смеяться было больно.

Валера к тому времени свежевал кошку моим длинным ножом и быстро управлялся. Вокруг него стояли новые, и Гоша подавал ему то одно, то другое. Нина Петровна велела поднести её носилки ближе и теперь подсказывала ему что-то, глядя, как он режет, а Валера кивал.

— Мяса много, больше, чем с той, — сказал он, не поднимая головы. — Дня на два всем хватит, а если половину закоптить, то и на три.

— Коптить, — сказала Рита. Она уже стояла рядом с ведёрком и примеривалась к куску. — Марина, иди сюда, пиши.

— Чем? — растерялась Марина.

— А в голове пиши.

Стас с Аней ушли к ручью ставить загон. Жерди им принесли Женя с Эдиком, и я издали видел, как Стас с Аней вбивают их в землю у воды, недалеко от круга, и обвязывают Кириной верёвкой. Бурёнка стояла смирно. Телёнок жался к ней боком.

Я сидел на бревне у огня, куда меня усадила Инна, и ничего не делал. Это было непривычно, и от этого рука болела сильнее.

Когда Валера уже снял шкуру, Олег подошел к огню. Он посмотрел на кошку, потом на меня.

— Повезло тебе, — сказал он громко. — Ещё бы чуть, и она б тебя.

Я посмотрел на него. Спорить с ним мне не хотелось.

— Повезло, — согласился я.

Он постоял, ожидая, наверное, что я начну рассказывать, как было. Я не начал. Тогда он отошёл к Свете.

Артём рядом с ними молчал. На кошку он смотрел долго, с открытым ртом, и улыбка у него куда-то делась.

Филипп сидел под навесом, как утром. Он посмотрел на кошку, потом на меня и коротко кивнул.

Инна присела рядом и пальцем проверила повязку.

— Не болтается? — спросила она.

— Нет.

Она еще немного подтянула узел, и я опять зашипел.

К вечеру мясо висело над дымом, и люди то и дело проходили мимо огня, каждый раз по какому-то делу. Рита отгоняла всех ложкой. Первый кусок она сварила для Нины Петровны и Бориса, и никто не спорил, даже Света.

Я посидел у огня, сколько смог усидеть, и пошёл к большому дереву.

Инна посмотрела мне вслед и ничего не сказала. Руку я держал прижатой к груди, и придраться ей было не к чему.

У дерева сидел Леонид с дубиной, а Сева спал рядом с ним свернувшись на корне. Военный сидел, где его привязали ночью, спиной к стволу.

Отсюда, из-за ствола, стойки было не видно. Зато хорошо было видно дыру в круге у поста и камень у её края. Возле камня на гальке ещё темнело пятно, там, где Валера разделывал кошку.

Значит, он все видел.

Я сел напротив на то же место, что и вчера. Левую руку положил на колено. Повязка под рукавом туго держала плечо, и оно ныло ровно, без рывков, отчего было даже легче.

Военный смотрел на меня.

Вчера он смотрел куда угодно, только не на меня, а сейчас долго разглядывал моё лицо, будто видел его впервые.

Я ждал, что он скажет. Он молчал.

О чём он думал? Может, что я дурак, раз побежал прямо к камню. Или понял, что я знаю про камни, а он нет, и теперь гадает, что ещё я знаю. А может, он видел такое раньше, где-то ещё на этом острове, и сейчас сравнивает.

Спрашивать я не стал. Сегодня мне хватало того, что он перестал отводить глаза.

Леонид рядом со мной громко и с хрустом зевнул.

— Чего он уставился? — спросил он.

— Не знаю, — ответил я.

— Может, влюбился, — хмыкнул Леонид.

Военный на него даже не посмотрел. Он смотрел на меня.

Внизу, у ручья, замычала бурёнка. Звук был совсем домашний, такой слышишь летом в деревне из-за забора, и несколько человек у огня обернулись.

Со стороны загона медленно шёл Стас и, глядя себе под ноги, нёс перед собой миску обеими руками, так осторожно, что Дима, бежавший рядом, тоже перешёл на шаг. За ними с Аниной помощью ковылял Борис, а позади на носилках, которые тащили Гоша с Эдиком, ехала Нина Петровна и не переставая что-то говорила.

Стас подошёл к дереву и передо мной остановился. Светло-фиолетовое молоко в миске стояло до самого края.

Он посмотрел на миску, потом на меня, и я впервые с тех пор, как он пришёл в лагерь, увидел его растерянным и почти счастливым.

— Андрей, а молоко-то пробовать кто будет?

Молоко стояло в миске вровень с краем, и Стас держал её так, будто нёс полную тарелку супа через весь вагон-ресторан.

Я заглянул. Цвет у молока был светлый, с фиолетовым отливом.