Первым корень увидел Женя.

— Андрей, — тихо позвал он. — Вон там, слева.

Из соседней открытой дыры в двух шагах от заплаты лез тонкий бледный корень с палец толщиной. Выбравшись на траву, он полежал и пополз в нашу сторону, а за ним показался второй.

Леонид поднял головню.

— Подожди, — остановил я его. — Не жги.

Корни ползли медленно. Первый дошёл до заплаты и надавил на неё концом. Я видел, как он выгнулся дугой, будто хотел проткнуть серую корку или подлезть под неё.

Корка не поддалась.

Корень ещё немного так постоял и, выпрямившись, отполз назад. Второй тронул заплату концом и сразу повернул обратно.

Оба ушли в свою дыру.

Сева выдохнул так, что у него щёлкнуло в горле.

— Держит, — сказал Стас. — Держит же, Андрей.

— Тонких держит, — согласился я. — А толстый, тот, что Диму держал, от огня не уходил. Что он сделает с заплатой, мы не знаем.

— Тогда давай дождёмся толстого, — предложил Леонид.

— Толстый сам не выйдет, — ответил я. — Ему нужно, чтобы кто-то сел у стены.

Леонид посмотрел на меня и, кажется, понял, о чём я, потому что больше не предлагал.

Стас встал и медленно пошёл вдоль стены, заглядывая под мох у каждого ствола. Он обошёл половину круга и вернулся.

— Дыр много, под каждым стволом, а где и по две, — сказал он. — Смолы, которую Сева принёс, хватило на одну. На все стены её надо столько, что Сева месяц будет по кустам лазить.

— Буду, правда буду, — выпалил Сева. — Там её много, я знаю, где.

— Один не будешь, — перебил я. — В кусты вокруг лагеря ходишь с Кирой, у неё руки ловкие, и с кем-нибудь, у кого копьё. Пусть Кира думает, во что её собирать, чтобы не на крышке носить.

— Камней и угля тоже надо много, — прикинул Стас. — И надо на чём-то это всё таскать.

Он помолчал и посмотрел на жерди, которые лежали у прохода.

— Волокушу надо из двух жердей, а между ними лопух, вы же Леонида на лопухе тащили, — сказал он. — Я сделаю.

Леонид хмыкнул.

— На мне делали, — поправил он. — Я лежал, а они тащили.

— Ну вот, — сказал Стас. — Значит, проверено.

Обратно мы шли с огнём. Леонид нёс головню и топор. Я нёс в правой руке пустую крышку от контейнера, и Инна, если бы видела, сказала бы, что я опять что-то держу.

В лагере про заплату узнали раньше, чем мы дошли до огня. Сева рассказывал про неё всем, кто попадался по дороге, и с каждым разом корень у него давил всё сильнее.

Я оставил его рассказы и со Стасом пошёл к ручью.

Второй топор Стас обещал ещё вчера, а камня под него у нас не было. Первый топор я делал сам, обивкой, и помнил, сколько камня у меня тогда ушло в крошку. Здесь, в ручье, вода обточила камни, и они были мельче и круглее.

Стас ходил по воде у берега и по одному поднимал камни. Он взвешивал каждый на ладони и слушая, стучал им о другой.

— Этот глухой, и этот трещиной пойдёт, — говорил он и бросал камни обратно в воду. Потом стукнул следующим и прислушался. — А вот этот звенит.

Серый плотный камень был с ладонь Стаса длиной и в два пальца толщиной, как раз под топор. Стас вынес его на гальку и протянул мне.

Я взял его правой рукой. Для своего размера камень был тяжёлый, и по ровному боку я понял, что скалываться он должен хорошо.

— Годится, — одобрил я. — Теперь смотри. Бить надо по краю, под углом, и вот этим, круглым. Тогда от края отлетает чешуйка, и кромка становится острее. Если бить по середине, расколешь пополам, и будет два камня вместо топора.

Я сел на гальку и, зажав заготовку между колен, показал, как держать отбойник. Левую руку я отвёл подальше, на весу. Одной правой бить было неудобно: удар выходил косой, и с первого раза у меня отлетел целый кусок края.

— Вот так не надо, — сказал я.

Стас совершенно серьёзно кивнул.

— Дайте я, — попросил он. — Понял, но попробую по-своему, Андрей, у меня рука не та, что у вас. Камень я раньше не бил, зато резал много плитку, а там тот же принцип: надрезать и отломить по линии.

Он забрал у меня заготовку и сел рядом. Каждый удар он примеривал, а после поворачивал камень к свету. Мелкие чешуйки отлетали, и кромка становилась ровнее, чем у меня когда-то вышла на первом топоре.

Пока у Стаса в руках был камень, он ни разу не посмотрел в сторону леса, где мы так и не нашли его Лену. Я сидел рядом и не лез.

У огня Кира плела обвязку для волокуши. Она сидела на доске, подогнув ноги, и у неё на коленях лежал моток белых нитей из той травы, из которой она делала верёвку. Она скручивала нитки в пальцах, не глядя, а сама смотрела на Стаса у ручья и что-то прикидывала.

Я подошёл.

— Кира, Сева вам сказал про смолу?

— Сказал, и не один раз, — ответила Кира. — Мне надо придумать, во что её собирать. К крышке она прилипнет, и потом её не отдерёшь. Я думаю, может, в лист, в тот же лопух, свернуть кульком. А для волокуши нужна обвязка покрепче, на жерди. Её и делаю.

Она снова опустила глаза к ниткам.

Дима сидел на бревне у огня, вытянув перевязанную ногу. Чебу лежал у него в ногах, на тёплой гальке, и спал, закрыв большие глаза. Дима смотрел на него внимательно, будто тот мог убежать.

— Дядя Андрей, — доложил он, когда я проходил мимо. — Я смотрю за ним. Ягоды доел все до одной, а потом лёг. Один раз открыл на меня большой глаз и опять закрыл. А маленькими он не смотрел ни разу, я проверял. Он вообще спит.

— Хорошо, — похвалил я. — Значит, и ему отдых нужен. Смотри дальше.

— А если он во сне начнёт? — спросил Дима. — Он же мне не скажет.

— Во сне не начнёт. А если проснётся и посмотрит маленькими, сразу зови меня, не жди, пока он встанет. Для того ты тут и сидишь.

Дима кивнул и снова уставился на Чебу.

День стоял жаркий. Над промоиной не было ни ветерка, и от гальки шло тепло. Люди двигались медленно, и даже Рита, которая обычно всё делала бегом, сидела в тени шалаша с Миланой на коленях.

Святослав сидел на своём месте у стойки. Он положил палку поперёк колен и опустил голову. Глаза у него были открыты, я проверил, проходя мимо, и он смотрел на руки пленного, как я и просил.

Руки у пленного за спиной не шевелились.

— Андрей! — окликнул меня Стас от ручья и показывая, поднял заготовку. Кромка у неё стала острой и ровной по всей длине.

— Ещё рукоять, — уточнил он. — Вечером зажму его в расщеплённой жерди, как у первого, а сверху залью смолой, чтобы держался.

Он посмотрел на меня, и я впервые за эти дни увидел, как он улыбается.

Он понёс заготовку к огню, а я пошёл к навесу посмотреть на пленного вблизи.

Верёвка была на месте. Я присел за стойкой и правой рукой проверил витки: все лежали на гладкой стороне жерди, туго, как я их ночью и положил. Потёртое место было внизу, у самых его ладоней, и выглядело так же, как утром.

Пленный сидел смирно и дышал ровно. От него пахло потом и вчерашней водой, которой его поила Инна.

— Всё в порядке, — подал голос Святослав. — Я смотрю, молодой человек. Он не шевелится.

— Смотрите, — сказал я.

Я вернулся к огню и сел. Ящер на дыму пах так, что хотелось снять его прямо сейчас, и я отвернулся от него, чтобы не дразнить живот. Живот всё равно заурчал.

Жара к полудню стала совсем тяжёлой. Над огнём воздух дрожал, и даже Моргуны растеклись на своём камне у промоины и лишь изредка приоткрывали по одному глазу.

Стас у ручья строгал жердь под рукоять, а Кира плела. Сева ушёл с Женей в кусты за смолой, и я слышал, как он что-то объясняет, а Женя отвечает ему полными предложениями.

Милана слезла с колен Риты и ушла с камешками в тень у навеса. Там она играла и что-то тихо им говорила. Рита задремала у шалаша, привалившись к доске.

Святослав тоже задремал, а я этого не видел, потому что сидел к навесу боком и смотрел на Стаса у ручья.

На камне у промоины сухо и громко хлопнуло, сразу в несколько голосов.

Я обернулся. Вместо Моргунов на камне лежали серые булыжники.