— Это кремни? — спросил Женя из-за моего плеча. — Те самые, про которые Тамара рассказывала? Которыми он огонь разводил?

— Те самые, — ответил я. — Теперь будет чем разжечь, если головня погаснет.

Челюсть меня к этому времени отпустила, только ладонь чуть горела.

Документов и часов при нём не было. Куда он их дел?

При свете огня я впервые рассмотрел его как следует. На вид ему было лет сорок, может, чуть меньше. Волосы отросли неровно, значит, стригся он под машинку, и давно. Щетина на щеках была недельная, а под золой лицо оказалось загорелым и обветренным

На скуле я заметил свежую царапину, наверное, от моего угля.

Форма на нём сидела хорошо, но была драная: на локтях дыры, а на колене заплата из чего-то зелёного, пришитая крупными стежками, и шил её, видно, он сам. Нашивок не было, остались только светлые прямоугольники на плече и на груди, там, где они раньше были.

Срезал он их сам, чтобы никто не понял, кто он и откуда? Или их срезал кто-то другой, и тогда зачем?

Пришла Инна. Она опустилась рядом с Валерой и, ничего не спрашивая, развела ему волосы над виском.

— Кожа рассечена, — сказала она. — Кость, похоже, цела. Тошнит?

— Нет, — ответил Валера. — Злость только.

— От злости не умирают. Голову держи прямо и не спи, я посмотрю ещё раз через час.

Потом она повернулась ко мне и взяла меня за левое запястье.

— Покажи.

Я разжал ладонь. При огне она была красная и блестела, а на ней вздулись белые пузыри. Инна посмотрела на неё, а потом выше, на повязку на предплечье.

— Ты что, руками в огонь полез? — нахмурилась Инна.

— В золу.

— Зачем?

— Надо было, — сказал я. — Потом расскажу.

Она поджала губы, но спорить не стала. Медленно полила мне ладонь водой из бутылки, так, что я сам удивился, как это может быть одновременно приятно и больно. Потом сдвинула повязку и посмотрела поближе на пятно, при свете.

— Луч там же, на косточке, и не вырос, — сказала она тихо, чтобы слышал только я.

— Знаю.

— Ничего ты не знаешь, ты сюда даже не смотрел.

Она была права: я не смотрел. Мне было не до пятна.

Я поднял голову.

— Женя, кто сегодня ночью стоял наверху, у ямы?

Женя переступил с ноги на ногу. Топор он успел подобрать и держал теперь обеими руками.

— Никто, — сказал он. — Сейчас, я объясню по порядку…

Но сказать ничего не успел.

Военный замычал и пошевелился у стойки.

Ольга тут же поднесла к нему огонь, и он зажмурился, отвернув голову. Глаза он открыл не сразу, а когда открыл, смотрел мимо огня, в темноту за навесом, туда, откуда пришёл.

Я сел перед ним на корточки, так чтобы огонь был сбоку и он видел меня.

— Слышишь меня? — спросил я.

Он молчал.

— Ты меня слышишь, — сказал я. — Я видел, как ты обернулся, когда я бежал. Ты всё слышишь. И по-русски, думаю, понимаешь.

Он смотрел мимо меня.

— Как тебя зовут?

Ответа не было.

— Откуда ты? Ты был на лайнере пассажиром или из команды?

Он не двигался. Только веко у него дёрнулось, когда огонь у Ольги в руке качнулся ближе.

— Зачем ты пришёл сюда? — спросил я. — Тебе еда нужна или люди? Ты шёл ночью через весь лес, мимо нас прошёл, я тебя видел. Так зачем ты к нам шёл?

Он молчал, и даже дышал теперь тише Валеры, сидевшего рядом со мной.

— Андрей, — сказал Валера. — Он не скажет. Такие не говорят.

— Скажет, — ответил я. — Не сейчас, так утром, когда он голодный будет.

Военный при этих словах повернул голову и посмотрел на меня прямо, впервые за всё время. Глаза у него были красные от золы и слезились, но смотрели они внимательно.

Значит, понял. Всё он понимает.

У шезлонга вдруг громко заговорили, в два голоса.

— Тома, сиди! — сказал Святослав. — Ты куда, у тебя нога, до навеса не дойдёшь. Я сам схожу посмотреть и расскажу тебе, какой он.

— Ты его не видел, Слава. Я его пять дней видела. Пусти меня. Дайте я на него посмотрю. Прямо в глаза ему!

Тамара поднялась с шезлонга. Святослав держал её за плечи, а она вырывалась, слабо, но упрямо, и одной рукой цеплялась за его рукав, чтобы не упасть.

— Мне надо посмотреть, — повторила она. — Я должна сама, Слава, слышишь?

Святослав посмотрел на меня через весь навес. Я кивнул.

Он подхватил её под руку с одной стороны, Инна поднялась и подставила плечо с другой. Тамара пошла к стойке, хромая на правую, медленно, и каждый шаг давался ей так, будто она шла босиком по камням.

Перед военным она остановилась.

— Посветите, — попросила она. — Пожалуйста. Мне не видно.

Ольга подняла огонь выше.

Тамара смотрела долго, переводя взгляд с лица на драную форму и обратно. Военный тоже смотрел на неё, щурясь от огня, и молчал.

Она медленно покачала головой.

— Похож, — сказала она. — Но это не он.

— Что значит не он? — нахмурился я.

— Меня держал другой человек, — испуганно ответила Тамара. — Они похожи очень. Особенно формой. Но лицо того я никогда не забуду.

Значит, у нас в руках другой военный. А тот кто держал Тамару остался там, на горе. Куда пошли Леонид и иностранец.

— А ваш на горе какой был? — спросил я.

Тамара всё ещё стояла у стойки, повиснув на руках у Святослава и Инны. Отводить её назад к шезлонгу сейчас, на полдороге, было бы глупо, и я кивнул Святославу на свёрнутое одеяло рядом. Он понял без слов и усадил её.

Пленный следил за этим из-под опухших век. Ольга держала горящий сук сбоку от его лица, так, чтобы свет бил ему в глаза.

— Старше этого, лет на десять, может, больше, — сказала Тамара. — Щетина у него вся седая, а голова тёмная. Я ещё тогда подумала, что он, наверное, красится, а потом поняла, что на горе ему краситься нечем.

Она помолчала, разглядывая пленного, как будто проверяла себя.

— И нос, — добавила она. — Нос у него сломан, и, наверное, давно, потому что сросся криво, вот сюда, влево. Этот похож, правда похож, но нос у этого прямой.

Седая щетина и кривой нос для поиска уже немало. Я находил людей и по меньшим приметам, а тут двое на целом острове, и оба в одинаковой форме.

Святослав сжал ей плечо. Сам он молчал, только желваки у него ходили.

Я повернулся к пленному.

Тот слушал. Это было видно по тому, как он перестал смотреть мимо огня и теперь смотрел на Тамару. Значит, слова до него доходили.

— Где второй, тот, с кривым носом? — спросил я. — Он сейчас на горе?

Пленный перевёл взгляд на меня.

— Сколько вас, двое или больше? — добавил я.

Он открыл рот, и из горла у него вышел низкий звук без слов. Так мычит человек, у которого язык не слушается, сколько бы он ни старался. Потом он закрыл рот и снова уставился в темноту.

— Немой он, — у меня за плечом сказал Валера. Голос у него был хриплый, и он держал у виска тряпку, которую ему сунула Рита. — Я таких видел. У нас в посёлке был один, Колька, так тот тоже мычал, когда злился. Слышать слышал, а сказать ничего не мог.

— Может, и немой, — ответил я. — А может, ему так удобнее.

— Это как?

— Немому вопросов не задают. Помычал, и всё, спрос с него никакой.

Валера подумал и пожал плечами.

— Тоже верно.

Я смотрел на пленного и пытался понять, где правда.

На лайнере немой мог плыть пассажиром, и ничего странного в этом нет. Немой в форме с сорванными нашивками, это уже страннее. Хотя кто сказал, что это его форма? Может, он её снял с кого-то, а может, их там целый склад, на той горе.

Слишком много «может», а проверить пока нечем.

Горло я ему осмотрю, когда рассветёт. При огне в чужой рот всё равно ничего не разглядишь, а совать туда пальцы я пока не собирался.

— Андрей, — Рита тронула меня за рукав. Она так и стояла рядом с Валерой, держа его за локоть, как будто он мог куда-то уйти. — А Леонид?

— Что Леонид?

— Вы же сами сказали, они на рассвете пойдут туда, к этому дереву, — она кивнула на Тамару. — А там тот, второй, с носом. Они к нему прямо в руки идут, получается.