Сколько это продлится, я не знал и ждать не стал.

Обеими руками я повернул его запястье к большому пальцу, туда, где хват слабее. Рука поддалась легко, как чужая, и нож выпал в траву где-то у моего уха.

Надо мной качнулась тень, и что-то глухо стукнуло.

Военный завалился вбок и лёг на траву. Всё вместе заняло секунд семь, может, восемь.

Я выбрался из-под него и сел. Воздух возвращался в живот рывками: после его колена каждый вдох отдавал под рёбра.

Надо мной был Валера. Стоял он на одном колене, качаясь, и держал обеими руками мою Зубочистку за древко, как дубину. Лицо у него было перекошено, а по виску из волос текла тёмная струйка.

— Живой? — прохрипел он.

— Живой, — сказал я. Вышло сипло, воздуха у меня в груди хватило ровно на одно слово.

— Он мне как дал… — Валера потрогал висок и посмотрел на пальцы. — Я и не понял, откуда. Шёл за ним тихо, как мышь. А он обернулся и сразу дал. Он же в темноте видит, Андрей. Гад такой.

Лагерь поднялся. В темноте затопали, и кто-то с криком звал Инну. У настила Филиппа зашевелились. Святослав у шезлонга поднялся на колени и закрыл собой Тамару, даже не понимая ещё от чего.

А от ручья, через весь лагерь, бежал Женя с топором, и я слышал, как он кричит на бегу:

— Андрей! Где он? Андрей, где?

— Здесь, — выдавил я, садясь. — Уже здесь.

Встать сразу у меня не вышло. Упёршись рукой в траву, я сидел так, пока дыхание не выровнялось.

Дима так и стоял рядом. Чебу лежал у него на локте вялый, глаза у него были закрыты, а бока часто-часто ходили.

— Дядя Андрей, — шёпотом сказал Дима. — Он сделал, вы видели? Он его заморозил, как Моргуна. А теперь он не просыпается.

— Дышит?

— Дышит. Быстро только.

— Значит, устал. Неси его к маме в шалаш и сиди там с ним.

Дима кивнул и ушёл, прижимая Чебу обеими руками к груди.

Моргуна Чебу держал на гальке сколько хотел, и ничего ему от этого не делалось. Человека он удержал на пару вдохов и выдохся так, будто бежал рядом со мной всю дорогу. Человек для него слишком большой? Или на людей у него просто не хватает сил, сколько ягод ему ни носи? Ответа у меня не было, а проверять это второй раз за ночь я не собирался.

Женя добежал и с топором встал над нами, задыхаясь не меньше моего.

— Это он? — спросил он, глядя на военного. — Тот самый, который Тамару…

— Тот или не тот, потом, — сказал я. — Топор держи. Если встанет, бей обухом по руке.

— По руке, обухом, — повторил Женя. — Хорошо, я понял.

Он перехватил топор так, будто тот вдруг стал тяжелее, и встал над военным.

Нож я нашёл в траве на ощупь, там, где он и упал. Рукоять была тёплая от чужой ладони. Я сунул его себе за пояс, рядом с бутылкой с ядом, и только тогда понял, как близко от моего уха он лежал.

Подбежал босой Сева в одних шортах.

— Андрей, вы… это кто? — он увидел военного и осёкся. — Ой. Это он, да, военный? Он к нам сам пришёл?

— Сам, — сказал Валера. — Ногами.

Валера сидел на траве, прижимая ладонь к виску, и тяжело смотрел на военного, без всякой радости.

Военный лежал на боку, раскинув руки, и лицо у него было в золе. Его только что свалили ударом по голове, а дышал он слишком ровно.

Я открыл рот, чтобы сказать Жене отойти, и в этот момент военный открыл глаза.

Перекатившись, он одним движением оказался на ногах и, пригнувшись, зашарил правой рукой у пояса, где раньше, видно, носил нож. Только тот был уже у меня за поясом.

— Держи его! — крикнул я.

Женя замахнулся топором и не ударил: в последний миг он передумал и только выставил топор древком вперёд, как шлагбаум. Военный отбил его рукой в сторону, не глядя, и Женя отлетел.

Я бросился ему в ноги. Схватил за колени и дёрнул на себя, всем весом, сколько его было у этого тела. Военный устоял, но качнулся, и на него сзади навалился Валера, обхватив поперёк груди. Следом сбоку прыгнул Сева и повис у него на руке.

Военный зарычал, и его голос я услышал впервые за всю ночь.

Он стряхнул Севу, как мокрую тряпку с руки, и Сева покатился по траве. Валеру он ударил затылком в лицо, и Валера охнул, но рук не разжал. Женя вскочил и, бросив топор, лёг военному на вторую руку.

Мы повалили его вчетвером. Он упал на спину, и мы упали на него, кто куда попал. Под нами он бился так, что меня подбрасывало.

Глаза у него были открыты. Он моргал и мотал головой, и я видел, что зола ему мешает, но не слепит: он смотрел на нас по очереди и выбирал, кого сбросить первым.

Чебу его больше не удержит: он после первого раза лежит у Ольги в шалаше пластом. Значит, военному нужен был яркий свет в глаза, и близко.

— Ольга, огонь несите! — заорал я. — К лицу ему, быстро!

Ольга не переспросила. Я слышал, как она торопится к огню и разгребает золу, и через несколько секунд рядом с моим ухом полыхнуло. В руке Ольга держала сук, на конце которого горело пламя.

— Куда? — выдохнула она. — Андрей, куда?

— К глазам держите, вплотную!

Она опустилась на колени у головы военного и сунула огонь ему почти в лицо, так близко, что затрещали волосы на бровях.

Военный закричал, коротко и по-звериному, и попытался отвернуть голову, но Валера держал её сзади. Глаза он зажмурил изо всех сил, и его тело под нами обмякло. Рывки ещё были, только сил в них уже не осталось.

Он ослеп по-настоящему, как слепнул я сам на личинках, когда кто-нибудь совал мне огонь под нос.

Значит, я угадал.

Думать дальше было некогда. Выпустив его ноги, я нашёл в траве рядом с собой Зубочистку и, перехватив её у самого острия, ударил тупым концом древка ему за ухо.

Ударил я не сильно, но точно, туда, куда надо.

Военный дёрнулся и затих. Руки у него упали в траву, и Сева, который всё ещё висел на одной из них, от неожиданности чуть не свалился следом.

— Я держал, — сказал он быстро. — Андрей, я правда держал, не отпускал, он просто… он очень сильный, вот.

— Убили? — шёпотом спросил Женя. — Андрей, мы его… Ты его убил?

Я приложил пальцы к шее военного. Пульс был ровный и сильный.

— Живой он. Пролежит теперь долго.

— Откуда ты знаешь, что долго? — спросил Женя.

Отвечать я не стал.

— Ольга, огонь не убирайте, — сказал я, поднимаясь. — Держите рядом. Если он откроет глаза, сразу к лицу.

— Держу, — ответила Ольга. — Андрей, он к нашему шалашу шёл? Там же Дима спал, у меня под боком. Он к нам шёл, да?

— Куда шёл, сам скажет, — ответил я. — Дима цел, он с Чебу у вас в шалаше.

— В шалаше, да. Дима! Дима, не выходи, сиди с Чебу!

Руки у неё тряслись, и огонь на конце сука ходил кругами, но держала она его над военным крепко.

Рядом тяжело дышала Кира: волосы у неё растрепались, а на плече висела её верёвка. Она во все глаза смотрела на военного.

— Верёвка нужна? — спросила она. — Я же слышу, что нужна. Держите.

Она сунула моток мне в руки.

Втроём, с Валерой и Женей, мы дотащили его до навеса и привязали к крайней стойке.

Валера держал, а я вязал. Заведя ему руки за стойку, я стянул запястья, а потом пустил петлю на локти и ещё одну поперёк груди. Верёвка у Киры была толстая и жёсткая, для навеса, и узлы на ней ложились туго. Левой рукой я почти ничего не мог, поэтому затягивал правой и зубами.

Ольга стояла рядом и держала огонь. Сук прогорал, и Рита принесла ей второй, уже горящий.

Ноги военному я связал отдельно, у щиколоток, прямо поверх ботинок.

— А ботинки снять? — спросил Валера.

— Пусть пока будут, — сказал я. — Снять бы надо, босиком он тут далеко не убежит. Только руки сейчас трясутся у всех, полезем к ногам, а он кому-нибудь зубы выбьет.

Валера посмотрел на свои руки и хмыкнул.

— Трясутся, — согласился он. — Ладно. Утром сам сниму, когда руки успокоятся.

Карманы я проверил сам. В нагрудном лежали два тёмных камня с острыми сколами. Это были кремни, про которые говорила Тамара. Я забрал их себе, и мне стало даже неловко, до чего я им обрадовался. Лагерю они нужны больше, чем пленному.