Нет. Лежать в траве без сознания рядом с ним мне сейчас хотелось меньше всего.

— Андрей, — Валера тронул меня за плечо. — Он к шалашам идёт.

Военный и правда шёл к шалашам. Он обходил их сбоку, по самому краю промоины, и подбирался к крайнему, где спали Ольга с Димой и Чебу. Дальше, у огня, на шезлонге лежала Тамара.

Будить лагерь криком? Крикну, и военный услышит первым. Пока наши продирают глаза, у него под рукой окажется кто-то спящий, а к спящим он ближе любого из нас.

Значит, без крика. И кто-то должен идти за ним прямо сейчас, через камни, пока я буду бежать вокруг.

— Валера, — шепнул я. — Иди за ним через камни, вот здесь, где он прошёл.

Валера посмотрел на меня. Объяснять ему было не надо: про пятно и камни он знал и сам видел утром у ямы, как они на меня дрожат.

— А ты?

— Я бегом, через дыру.

— Это ж далеко, — сказал Валера.

— Поэтому и бегом. Ты за ним иди, только не нападай. Смотри, куда идёт, что делает. Если полезет к людям, кричи громко, на весь лагерь: тогда уже всё равно.

— Понял, — кивнул Валера. — Только если он на спящего полезет, кричать я не буду, полезу сам.

— Сначала кричи, потом лезь, — сказал я. — Один ты его не удержишь, а на крик прибегут все. Так что отвлекай его, а я зайду с другой стороны ему в спину. И лук оставь: в лагере стрелять нельзя, там люди спят. А у него разброс стрел большой.

Валера сунул лук мне в руки.

— Егерь без лука, — хмыкнул он. — Беги уж тогда быстрее, чем объясняешь.

Он остался с пустыми руками. Хорошо хоть, что я велел ему только смотреть.

Камень под его ногой не шевельнулся, и Валера, пригнувшись, пошёл через траву к шалашам.

Я развернулся и побежал.

Круг огибал лагерь по склону промоины, и бежать надо было вдоль него, по траве, держась от камней подальше, так, чтобы ни один не оказался у меня слева ближе семи шагов. Камни светились, и я видел их, даже когда у меня кончилось окно.

А кончилось оно на бегу.

Только что я видел каждую кочку под ногами, и вдруг остались только луна и внизу светлые точки камней. Под ногу попал корень, и я едва не полетел носом в траву, но устоял, взмахнув луком и Зубочисткой, как канатоходец шестом.

Личинки оставались. Есть их сейчас не было смысла: пока подействуют, всё уже кончится, так или иначе.

Бежал я по памяти. Склон этот я днём исходил вдоль и поперёк, и ноги кое-что помнили. Зато дыхание у тела сразу сбилось, и в боку закололо так, будто туда воткнули вилку. Ладно, Кром, потерпишь. Бегать мы с тобой ещё научимся, а сейчас просто беги.

Можно было, конечно, сказать Валере, чтобы просто раздвинул камни и мы прошли вместе. Но военного точно надо брать с разных сторон, используя элемент неожиданности.

Впереди зашумел ручей, и под ногами пошла мокрая галька. На разрыве между двумя камнями поднялась тёмная фигура с топором.

— Стой! — выдохнул Женя и выставил топор перед собой. — Кто идёт?

Голос у него дрожал, но топор он держал правильно, обухом к себе.

— Свои, — прохрипел я. — Это я, Андрей.

— Андрей? Ты же ушёл…

— Тихо, — я пролез мимо него в разрыв правым боком, и камни не дрогнули. — В лагере чужой, военный. Стой здесь и никого не выпускай. Побежит сюда, бей.

— Наверху? Ночью там… Подожди, Андрей, я, возможно, глупость спрошу, но кого бить и чем, если он…

Ждать я не стал. Лук Валеры я сунул ему в свободную руку, чтобы не мешал, и побежал к огню.

За спиной Женя ещё что-то говорил: мол, он не понял. Я не оборачивался.

Галька под ногами кончилась, и пошла трава. Впереди под скатом, красноватым пятном под серой золой тлел огонь, и это был единственный свет в лагере, кроме луны и камней.

Военный видит в темноте. Я видел, как он шёл ночью через весь лес без огня, и сам шёл за ним на личинках. Когда у меня было окно и кто-то рядом раздувал головню, меня слепило так, что хоть плачь. Глаза у меня в такие минуты яркого света не терпели.

Если у него так же, то единственное, чем его здесь можно взять, лежит в этой куче золы.

Я упал на колени у огня и сунул левую руку под золу, туда, где угли. Обожгло сразу, но не сильно. Я сжал ладонь, и в ней оказалась горсть золы с красными искрами внутри.

Терпимо вполне.

Поднявшись, я побежал дальше вдоль ската, держа кулак у груди, а Зубочистку в правой.

В шалаше у огня кто-то заворочался, кажется, Кира. Я пробежал мимо, не останавливаясь: начну объяснять, и всё кончится раньше, чем договорю.

Шалаш Ольги стоял дальше, у самой промоины. Рядом с ним в траве что-то лежало.

Валера.

Он лежал на боку, раскинув руки, и не шевелился. Живой? Над ним, на одном колене, стоял военный.

В руке у военного был нож. Этого я и опасался. Как оказалось — не зря.

Длинное широкое лезвие тускло блеснуло в свете огня у меня за спиной. Свободной рукой военный повернул Валеру лицом вверх, будто хотел рассмотреть, кого поймал, и потянулся ножом к его горлу.

Бежать оставалось немного, только нож был ближе к Валере, чем я к военному.

Это тело, наверное, ни разу в жизни так не бегало. Ноги сами нашли ровную землю, а в груди было пусто, потому что воздух кончился ещё у огня.

Нож был уже у Валериной шеи, когда военный услышал меня. Он вскинул голову и, не вставая с колена, начал разворачиваться всем телом с ножом в руке, и в последний момент его лицо оказалось прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки.

Глаза у него были широко раскрыты и смотрели прямо на меня.

Я разжал кулак и швырнул горсть горячей золы с углями точно ему в лицо.

Зола ударила облаком, и искры брызнули по щекам. Военный дёрнулся назад так, что чуть не сел на Валеру. Он не крикнул, только зашипел сквозь зубы и вскинул свободную руку к глазам.

Нож он при этом не выпустил.

Я прыгнул на него сверху, целясь Зубочисткой в руку с ножом. Древко попало ему по запястью, и нож мотнулся в сторону, но пальцы у него разжиматься не собирались.

Дальше всё пошло быстро и плохо.

Зола ему мешала, но драться он умел и так. Он поймал Зубочистку за древко и рванул на себя, так что я полетел вместе с ней прямо на него. Мы покатились по траве. Где верх, где низ, я понял, только когда оказался внизу, а он сверху.

Тяжёлый он был, как пара мешков с цементом. Коленом он попал мне в мягкий живот, и из меня вышел весь воздух. Но боли особо не было. Хоть какой-то плюс от этой подушки безопасности.

Где-то рядом, у края промоины, сухо и часто захлопало, как будто кто-то лопал бумажные пакеты один за другим.

Моргуны. Наша сигнализация услышала драку и вся разом каменела, каждый со своим хлопком.

В шалаше у меня за головой ахнула Ольга. Полог отлетел в сторону, и наружу выскочил Дима с Чебу на руках.

— Мама, Моргуны хлопают, все сразу! — закричал он. — Я Чебу держу, он у меня не вырвется!

Следом над лагерем засвистел свисток. Ольга свистела долго, изо всех сил, и под скатом сразу затопали.

Зубочистка пропала где-то в траве. Обеими руками я вцепился ему в запястье с ножом и держал. Нож висел над моим лицом, и лезвие качалось туда-сюда на ладонь от моего носа.

Он давил медленно и ровно, без рывков, как домкрат.

Про руки моего тела я знал, что они ловкие, только сильными они никогда не были. Они дрожали, и лезвие опускалось всё ниже.

Ладонь горела терпимо от золы и отпускать её я не собирался.

Лицо у него было серым от золы, и глаза слезились. Моргал он часто, через силу, и каждый раз открывал их снова, чтобы видеть, куда давит. Всё-таки частично он был ещё слеп.

Я краем глаза увидел сбоку Чебу. Дима стоял в двух шагах от нас и прижимал его к груди, а Чебу смотрел на военного. Уши у него лежали на спине плотно, как перед Моргунами на гальке.

Вот и чужой, который сам напросился.

— Пли! — выдохнул я.

Голоса у меня почти не осталось, но Чебу услышал. Рядом с большими глазами у него открылись маленькие, и военный замер.

Военный застыл целиком, как Моргун на гальке. Рука с ножом остановилась, веки перестали моргать, и давить он бросил на середине движения. Лезвие висело у моего носа и ниже не шло.