— Давно?

— Только что. Как будто кто лампу включил, только без цвета.

Он снял руку с моего плеча и пошёл рядом, чуть сбоку. Теперь у нас было две пары глаз, и я впервые за всю дорогу перестал думать, куда мне ставить ногу.

Минут через десять Валера тронул меня за локоть.

— Он идёт, как по своей тропе, — сказал он одними губами. — Ты погляди. Голову не крутит, под ноги не смотрит. Он тут ходил, и не раз.

— Ночью?

— А когда ещё. Днём мы бы его следы видели. Я их не видел, значит, он ходит тут, когда нас нет.

Я посмотрел на спину военного и подумал, что днём мы шли тут вчетвером, а на привале Леонид смеялся над Валерой с его пнём. А военный, может, лежал где-нибудь в стороне и смотрел.

Пакет с личинками у меня на поясе стал совсем лёгким. Я пощупал его через ткань и понял, что если есть их так же, как раньше, до лагеря не хватит.

Луна пока держалась. Дыр в кронах впереди становилось больше: к ручью лес редел. Поэтому личинки я решил больше не тратить на ровные места: при луне я видел достаточно, чтобы не падать, а Валера видел за двоих.

Есть буду с расчётом, чтобы окна пришлись на чащу у ручья и на сам лагерь. Так мы и шли всю вторую половину ночи.

Лес неожиданно кончился. Впереди, между последними стволами, светлела полоса неба, и я узнал опушку над ручьём, ту самую, откуда мы утром уходили.

Военный к опушке не вышел.

Не дойдя до неё, он свернул вправо, в густой подлесок над промоиной и пропал. Я остановил Валеру рукой. При луне подлесок был сплошной чёрной стеной, и лезть в него наугад я не собирался: личинку под это место я съел ещё в чаще.

Ждали мы недолго, только мне и этого хватило, чтобы вспотеть ещё раз. Потом пришло зрение, и я его увидел.

Он лежал на животе в кустах над самым краем промоины, откуда виден весь лагерь, как с балкона. Руки он подложил под подбородок и тихо смотрел вниз.

Мы с Валерой легли позади него за поваленным стволом, примерно так же далеко, как днём Валера стоял от своего пня. Ствол был сырой и пах чем-то похожим на грибы, зато за ним нас не было видно ни сверху, ни снизу.

Я тоже посмотрел вниз.

Лагерь спал. У ската тлел огонь, присыпанный золой, и дым над ним при луне был виден лучше, чем днём. Тамара лежала рядом на шезлонге, укрытая чем-то светлым, а Святослав спал у её ног прямо на гальке, свернувшись так, чтобы больная нога была сверху.

Шалаши стояли тёмными горками. У навеса кто-то храпел, и храп доходил даже до нас. Судя по силе, Стас: днём он так не храпел, а ночью некому было его толкнуть.

Настил Филиппа был дальше, под навесом. Кто там лежит рядом с ним, я отсюда не разобрал.

Вокруг всего этого в траве лежали камни. Белёсый свет от них при луне был почти не виден, но я знал, где каждый: от ручья до ската, с разрывом у воды, через который хожу я. На разрыве сидел Женя, глядя на ручей. Топор он держал на коленях, двумя руками, будто его сейчас будут отнимать.

Женя сидел один, спиной к нам.

Днём на краю промоины, у большого дерева с ямой, всегда сидел второй караульный и смотрел на лес. Сейчас там было пусто. Камень у ямы светился на своём месте, а человека рядом с ним я не нашёл, сколько ни смотрел.

Отошёл к огню погреться? Или его сменили и забыли поставить нового?

Военный смотрел. Голову он поворачивал медленно, от одного края лагеря к другому, и каждый раз задерживался.

Я пытался понять, где именно.

Может, ему нужна еда. У огня коптилось мясо кошки, и пахло им на всю промоину. Только голодный не стал бы полчаса разглядывать шалаши, он пошёл бы прямо к мясу.

Ему могли понадобиться и люди: посмотреть, сколько нас и кто где спит. Тогда понятно, почему он не торопится. Но что он потом будет делать с тем, что увидел?

Оставались камни. Он видел, как мы их несли, если ходил тут днём. А если не видел, то сейчас смотрит и не понимает, зачем вокруг лагеря разложены камни, которые светятся.

Ещё был огонь. Свой огонь у него есть, раз при нем кремни. Только наш костёр видно издалека, и дым ему мешает. Раз он прячется, костёр под его горой каждую ночь ему ни к чему.

Выбирать я не стал: ни одна версия не объясняла, почему он идёт к нам ночью через весь лес.

Валера подполз ближе, так что мы оказались плечом к плечу.

— Андрей, — выдохнул он мне в ухо. — Я его отсюда достану.

Я повернул голову. Валера лежал, держа лук поперёк ствола, и стрела у него была уже на тетиве. Когда он успел её наложить, я не услышал.

— Двадцать шагов, — продолжил он тем же шёпотом. — Он лежит, как тот пень, даже лучше. Возьму чуть левее, её вправо ведёт.

— Нет.

— Почему нет? Он нашу Тамару у дерева держал.

— А если только ранишь? — спросил я. — Раненый он вскочит и побежит вниз, к нашим. Я до них раньше него не добегу, и ты тоже.

Валера помолчал.

— А если убью?

— Тогда мы так и не узнаем, кто он и есть ли у него на горе что-то ещё, — сказал я. — А потом будем сидеть и ждать, не придёт ли за ним кто-то.

Сказал я правду, только не всю. Я ни разу в жизни не стрелял человеку в спину, и начинать с лежачего, который пока никого не тронул, не собирался. Валере я этого говорить не стал. Он бы понял, но все равно начал бы спорить.

— Ну и что тогда? — спросил он. — Так и лежать?

— Лежим. Пока он лежит, он никого не трогает. Ждем удобного момента и вяжем. Я подам сигнал.

Я продолжал внимательно изучать военного.

— А если встанет? — не унимался Валера.

— Тогда посмотрим, куда он пойдёт, — спокойно ответил я.

Валера снял стрелу с тетивы, но в колчан убирать не стал, так и держал в пальцах. Лук он положил рядом, под руку.

Волк лёг у нас за спиной. Я инстинктивно обернулся на шум: он устроился за деревом и смотрел на меня, хотя внизу перед ним был весь лагерь.

Я снова повернулся к военному.

Тот как раз упёрся руками в землю и медленно, без единого звука поднялся. Постояв немного, он пошёл по склону вниз, к краю промоины у ямы, к тому самому пустому месту, где днём сидел второй караульный.

Камни при нём не дрогнули.

Он прошёл между двумя из них, ближе к левому, и оказался внутри круга. Камень остался лежать и светиться, как светился до этого, без вспышки и хлопка.

Я это знал. Женя с Инной брали их в руки, и ничего с ними не делалось.

Только смотреть, как чужой человек с горы спокойно перешагивает нашу защиту, было всё равно неприятно.

Челюсть у меня свело так, что заныли зубы. Перед выходом я сам говорил лагерю у огня, что человека камни не остановят. Все слышали и кивали. Но по непонятной мне причине второго дозорного с этой стороны не поставили. А я ведь им отдавал отчетливый приказ.

Кто это решил, я выясню, когда военный будет связан.

— Пошли, — шепнул я Валере.

Мы перелезли через ствол и стали спускаться по склону тем же путём, что и военный. Он шёл медленно, обходя шалаши по самому краю, и на нас не оборачивался.

Волк пошёл за мной.

До камней он дошёл раньше нас и встал, будто перед ним была стена. Он вытянул морду вперёд, и у него на загривке поднялась шерсть. Постояв, он отошёл немного и лёг, не сводя с меня глаз.

Через этот круг он не пойдёт. Ради этого мы и раскладывали камни.

А я?

Камень, через который прошёл военный, лежал у меня впереди. Я пошёл к нему правым боком, как ходил утром у ямы, и левую руку убрал за спину. Справа камни меня не трогают. Только между двумя камнями пройти правым боком к обоим сразу не выйдет: один всё равно окажется слева.

Левый камень задрожал, когда до него было ещё шагов семь.

Дрожал он мелко и противно, как стиральная машина на отжиме, и пятно под повязкой сразу зачесалось. Я сделал шаг назад, и дрожь стала тише.

Ещё шаг, и камень затих.

Ну вот. Свою защиту мы раскладывали по мне, меряя шагами от моей руки, и разложили её так хорошо, что теперь я сам к себе домой могу войти только через дыру у ручья, где сидит Женя.

А что будет, если пойти напролом? Что дрожь станет сильнее, понятно. А потом? У ямы меня отбросило в ствол, когда я протянул руку к камню. Удар был такой, что грудь потом болела ещё долго. Вдруг здесь будет так же, только с грохотом посреди лагеря, и я свалюсь без памяти, когда военный уже стоит у шалашей?