Окно зрения ещё держалось. Я встал на колени и переполз к Валере.

Валера спал на боку, обняв лук, как ребёнок игрушку. Я положил руку ему на плечо и сжал.

Глаза он открыл сразу, а больше ничем не шевельнул: не вскрикнул, и ничего не спросил.

Я наклонился к самому уху.

— Тихо. Военный только что прошёл здесь и идёт по нашему следу назад, к лагерю.

Валера полежал ещё немного и медленно сел, чтобы под ним не хрустнула подстилка.

— Ты его видел? — шепнул он. — В такой темноте?

— Видел. Я на личинках.

— А он на чём?

— Вот и мне интересно, — ответил я. — Шёл как днём, ни разу не запнулся. Огня у него нет.

Валера потянул носом, будто мог учуять, в какую сторону ушёл военный.

— Ну и что делаем, Андрей?

Я и сам себе задавал этот вопрос, только времени на него не было. Военный с каждой минутой уходил дальше.

Всем идти нельзя: вчетвером в темноте мы шумим, как стадо, и он издалека нас услышит. Сидеть здесь до утра тоже нельзя: утром он будет уже в лагере, а мы тут.

— Делимся, — сказал я. — Мы с тобой идём за ним. Леонид с иностранцем остаются.

Леонида будить не пришлось: он лежал с открытыми глазами и, похоже, слушал нас уже давно.

— Это с чего это я остаюсь? — прохрипел он, приподнимаясь на локте. — Я его, гада, руками возьму.

— Руками ты его возьмёшь, если догонишь, — сказал я. — А догонишь ты его в темноте только носом в ствол.

— А ты, значит, видишь.

— Я вижу. Валера через час тоже будет видеть.

Леонид засопел.

— Ладно, парень. Ночь твоя, — проговорил он хрипло. — Днём бы я его сам принёс, за шиворот. Ты это вспомни, когда он тебя в лесу прижмёт.

— Слушай меня, — продолжил я. — На рассвете раздуваешь головню и идёшь с иностранцем к дереву с корнями. Дорогу он знает, к стоянке военного тоже. Пока военный внизу, у нас, его гора пустая. Посмотрите, где он спит и что ест. Ничего не трогайте и не ешьте. Вернётесь тем же путём.

— А если он вернётся раньше нас? — буркнул Леонид.

— Значит, он ушёл от меня, — ответил я. — Тогда не геройствуй, уходи.

Леонид в темноте хмыкнул.

— Не геройствуй, — повторил он. — Это ты мне говоришь, парень? Сам ночью пошёл за ним в лес.

Ответить мне было нечего, поэтому я промолчал.

Иностранца Леонид разбудил сам, толкнув его в бок. Тот сел и сразу посмотрел на меня, будто заранее знал, что разбудят его из-за меня. Я показал рукой в ту сторону, куда ушёл военный, и на нас с Валерой. Следом показал на него с Леонидом и туда, куда мы шли днём.

Он кивнул. Ладонь он приложил к глазам и ко рту, а потом ткнул пальцем в сторону горы.

Понял он всё быстрее Леонида, хотя по-русски не знал ни слова.

Я развязал пакет с личинками. На ощупь их там было меньше, чем хотелось бы. Часть я берёг на обратную дорогу, только дорога у меня теперь была другая.

Отсыпав Валере в ладонь, я придержал его руку.

— Ешь сейчас, по одной. Через час будешь видеть. До того держись за мной вплотную и ставь ногу туда, где стоял я.

Валера жевал и морщился.

— Гадость какая, — сообщил он шёпотом. — Сырые, что ли?

— Варёные не действуют.

— Да знаю я. Всё равно гадость.

Проглотив последнюю, он вытер ладонь о штаны и закинул лук за спину. Стрелы он проверил на ощупь, все до одной, и только потом встал.

Бутылка с ядом осталась у меня за поясом. Брать её на такое дело мне не хотелось, но оставлять у привала было ещё хуже. Пусть будет при мне.

В правую руку я взял зубочистку.

— Головню не потеряй, — сказал я Леониду. — Огонь у нас один.

— Потеряю — сам буду гореть, — проворчал он и лёг обратно, лицом к ямке.

Мы с Валерой пошли.

Волк поднялся вместе с нами. Я ждал, что он останется у привала, рядом с Леонидом и иностранцем, от которых он весь день держался на одном расстоянии. А он, отряхнувшись, пошёл за нами.

Если уж честно, шёл он за мной. По берегу он так же шёл за Ольгой, которую нёс я, а днём держался отряда, где тоже был я.

Эту мысль я отложил. Сейчас мне нужен был военный.

Первые полчаса я шёл почти спокойно.

Окно у личинки держится минут пять, и за это время я успевал разглядеть впереди спину военного и запомнить, куда он свернул, а заодно выбрать, куда самому ставить ногу. Потом зрение гасло, и я оставался в такой темноте, что не видел собственной руки на древке. Тогда я шёл на звук.

Ботинки у него были тяжёлые, и под ними иногда сухо трещал лист или чавкала сырая подстилка у корней. Слышно было немного, но мне хватало.

Следующую я ел, не дожидаясь, пока погаснет окно. От личинок Севы зрение приходит примерно через час, и если есть их одну за другой, окна потом идут подряд, с короткими провалами между ними.

Валера держался за моё плечо. Рука у него была тяжёлая, а ногу он ставил ровно туда, куда я сказал, ни разу не споткнувшись. Через полчаса у меня уже гудели ноги, и дышал я опять ртом, так что всерьёз уговаривал тело потерпеть до лагеря. Пусть там сопит сколько хочет.

Волк шёл где-то позади. Я видел его серую спину между стволами, всегда на одном расстоянии. Без зрения я его вовсе не слышал.

Военный шёл по нашему следу уверенно, только местами срезал. Там, где мы днём обходили бурелом, он лез прямо через него и выходил на наш след с другой стороны. Значит, бурелом он знал лучше нас, а может, ему было всё равно, куда лезть, лишь бы короче.

Шёл он быстро. Я бы на его месте тоже торопился: до рассвета ему надо было куда-то успеть и, может, вернуться.

Обратно куда? На гору или к дереву, у которого он держал Тамару?

Зачем ему вообще лагерь? Еду он носит себе с горы: жёлто-зелёные плоды Тамара видела у него каждый день. Огонь у него тоже свой, и кремни при нём. А от шлюпки он увёл Тамару в гору и к нам ни разу не свернул. Тогда что ему у нас надо?

Ответить себе я не смог и отложил этот вопрос к остальным.

Ветка была сухая и лежала там, где я её не видел.

Окно как раз погасло, и я шагнул на звук, как шагал до этого раз за разом. Под правой ногой хрустнуло так громко, что я сам вздрогнул.

Впереди перестали трещать листья.

Я замер с ногой на ветке. Валера за спиной тоже замер, только пальцы на моём плече сжались так, что стало больно.

Стояла полная тишина. Где-то наверху, в листьях, кто-то перестал возиться, и даже волка позади я больше не чувствовал, хотя и до этого его не слышал.

Военный стоял где-то впереди, недалеко, только где именно, я не видел. Слышит ли он нас? Может, смотрит сейчас прямо на меня глазами, которым ночь не мешает, а может, стоит к нам спиной и прислушивается: вдруг это зверь?

Если он нас видит, преимущество у него большое. Он может подойти и встать рядом, пока я стою с Зубочисткой, как пугало в огороде, и жду, когда вернётся зрение.

Можно было сунуть в рот следующую личинку, только жевать сейчас было шумнее, чем стоять. Да и толку от неё не будет ещё час.

Я стоял. Нога на ветке затекала, а переставить её я не мог: под левой тоже что-то лежало, и хрустеть оно могло не хуже.

Ладно, Кром. Человек ты взрослый, постоишь.

Потом стало светлее.

Я решил, что пришло зрение, хотя для него было рано. Свет оказался другой, с тенями: проступили серые стволы, а под ногами лежали листья с белыми краями. Наверху в кронах была дыра, и в этой дыре из-за облака вышла луна, та самая, которую я знал по дому.

В её свете я увидел военного. Он стоял между двух стволов, вполоборота к нам, и смотрел чуть левее, туда, где позади нас должен был идти волк.

Постояв ещё немного, он повернулся и пошёл дальше по нашему следу тем же ровным шагом, которым шёл весь вечер.

Валера выдохнул мне в затылок.

Я переставил ногу с ветки и тоже выдохнул. Заметил он нас или нет, я так и не понял. Может, решил, что хрустнул волк, а может, прекрасно нас видел и решил, что двое в темноте ему не помеха.

Второй вариант мне нравился меньше.

— Вижу, — шепнул Валера через несколько минут. — Андрей, я вижу.