— Тёр верёвку о кору, — ответил я. — Я перевязал. Святослав, вы сегодня при нём весь день, по графику. Смотрите на руки. На лицо не смотрите, по лицу он вам ничего не покажет. А по рукам видно, когда он работает.

Святослав внимательно оглядел пленного, от головы до связанных рук.

— Понял, молодой человек, смотреть на руки, — отозвался он. — Это вы верно говорите: за лицом он следит, а за руками, может, и не уследит. Вы его ночью одной рукой перевязывали?

— Сева держал узел.

— Тогда покажите мне, как лежат витки, пока вы здесь. Мне надо знать, что я сторожу.

Он сел на своё место и положил палку себе на колени.

Рита взяла ящера на себя, едва рассвело.

Она разделала его на плоском камне у огня ножом для масла, который ей отдал Валера, и разложила куски на углях. Ящер был мелкий, мельче того, что Леонид приволок со старого берега, но пах так, что лагерь проснулся сам, без свистка.

Проверять его никто не стал. Такого же мы уже ели, а Женя тогда отсидел свои восемь часов и наутро был здоровее всех. Рита помнила это лучше меня.

— Голову и хвост я сварю Чебу, он сырое не ест, — решила она. — Половину делю на всех, Андрей, только на всех выходит по куску на два укуса, а остальное повешу в дым. Валере с Аней я оставлю побольше, им идти.

— Не надо, — Валера уже обувался. — Мы в дороге найдём.

— Что ты найдёшь? — Рита даже нож опустила. — Ты вчера целый день ходил и нашёл одного ящера. Возьми, я сказала. Аня, скажи ему.

— Валера, возьми, — послушно сказала Аня.

Валера посмотрел на неё, потом на жену и взял.

Он обувался в ботинки пленного. Они теперь были общие и доставались тому, кто уходит из лагеря дальше всех. Пленный со своего места у стойки смотрел, как Валера затягивает шнурки, и лицо у него при этом не менялось.

Дима сидел у огня с перевязанной ногой и держал варёную голову ящера на ладони. Чебу откусывал по кусочку, прижмурившись, и после каждого смотрел на Диму, будет ли ещё. Он у нас так и не стал есть сырое, только варёное и свои красные ягоды с куста у промоины.

Сева с утра уже был у колпака. Он сходил к морю с канистрой и, налив в колпак воды, разжигал под ним угли от общего огня. Соли у нас не было со вчерашнего дня, а без соли мясо долго не пролежит. За камнем лежали его комки, и Сева нет-нет да поглядывал на них, будто проверял, на месте ли.

Валера с Аней собрались быстро: он взял лук со стрелами, а она острогу.

— Куда пойдёте? — спросил я.

— Туда же, по берегу, — Валера махнул рукой. — Вчера прошли один берег и повернули, до темноты не успевали. Сегодня пойдём дальше, посмотрим, что там.

— До сумерек назад, — отрезал я. — Это не просьба. Если к закату вас нет, я иду искать, и мне это совсем не понравится, потому что тогда в лагере никого не останется, кто стреляет.

— До сумерек так до сумерек, — Валера ухмыльнулся, но кивнул. — Я по солнцу хожу, Андрей, не по часам. Солнце к закату пойдёт, мы повернём к лагерю, где бы ни были. Своих я в лесу не терял.

— Вернёмся, — поддела Аня. — Мы не потеряшки, Андрей.

Она сказала это легко, с подначкой, и я не стал отвечать. Слово было моё: я сам так говорил о пропавших, и они, видно, его подцепили от меня.

Сам я с ними не пошёл. Пока пленный у нас, я из лагеря не хожу на вылазки: военных двое, и второй на свободе. Если он придёт за своим, лучше, чтобы я был здесь. В Кольцо за ручей ходить можно, потому что оно рядом.

Валера с Аней ушли вдоль ручья к морю. Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за кустами.

Потом пришла Инна.

— Руку, — сказала она.

Я дал ей руку. Она размотала бинт, оглядев и понюхав ладонь, замотала снова, туже.

— Три дня, Андрей, — напомнила она, не поднимая головы. — Я говорю это второй раз и скажу ещё. Тут не просто ожог. Там, где ты кожу содрал, сейчас всё мокнет. Если ты туда занесёшь грязь, у тебя будет то же, что у Филиппа на затылке, а Филиппа мы вытащили с трудом.

— Я сегодня ничего не трогал, — сказал я.

— Ты в Кольцо идёшь, — возразила она. — Я слышала. Ты там будешь держать головню.

— Головню будет держать Леонид.

Инна завязала узел и посмотрела на меня.

— Посмотрим, — протянула она.

Мы вошли в кольцо, когда солнце поднялось над лесом.

Со мной пошли Сева со Стасом, а охраной Женя с Зубочисткой и Леонид с топором и головнёй. Зубочистку Леонид ещё вчера вечером отдал Жене: у него самого были дубина и топор, а третье в две руки не возьмёшь. Стас набрал в ручье камней и тащил их в рюкзаке Жени, а Сева нёс крышку от контейнера, и на ней лежали его комки и горка угля. Уголь он с утра, пока грелась вода, натолок камнем и теперь прикрывал его ладонью от ветра.

Ещё на рассвете Сева сходил по кустам вокруг лагеря и наковырял щепкой свежей смолы. Набралось немного, на пару горстей. Смола была светлая и липкая и пахла так, что на подходе к Кольцу Леонид потянул носом в сторону Севы.

— Ёлкой, — хмыкнул он. — Ты ёлкой пахнешь, студент.

— Это не ёлка, — обиделся Сева. — Тут ёлок нет.

— Тогда тем, что тут вместо ёлки, — отмахнулся Леонид.

Ручей мы перешли по камням выше запруды и поднялись по тропе к бугру. Стены из великанов стояли там же, где вчера, и я зачем-то проверил это глазами, будто деревья могли уйти.

У прохода было пусто. Жерди, которые вчера бросил Сева, лежали кучей на траве. Костёр бригады прогорел, и Леонид раздул от головни новый костерок на голой земле у входа.

Внутрь мы пошли с огнём.

Дыру, в которую затянуло Диму, я нашёл сразу: мох вокруг неё был содран, а на траве остались следы от наших ног и Диминых пяток. Дыра уходила наискосок под ствол, и нога взрослого пролезла бы в неё до колена.

— Не эту, — сказал я. — Эту потом, сначала маленькую.

— А чего тянуть? — Леонид качнул головнёй в сторону дыры. — Она Диму тянула, её и затыкай. Залил, и дело.

— В неё уйдёт вся смола, которую Сева наскрёб, — ответил я. — Если не удержит, мы останемся ни с чем и ничего не узнаем. А на маленькую хватит горсти, и видно будет то же самое. Увидим, что держит, тогда и эту.

Маленькую дыру с кулак мы нашли под мхом у соседнего ствола, шагах в пяти. Леонид содрал топором мох, а я посветил туда головнёй.

В дыре было сыро. Корней видно не было, но вчера их тоже не было видно, пока Дима не сел у стены.

— Стас, — позвал я. — Забей её камнями до самого края, чтобы смоле было на что лечь.

Стас вытряхнул камни из рюкзака на траву и стал их перебирать. Каждый камень он вертел в пальцах и только потом клал в дыру, подбивая ребром ладони. Он работал молча, и я видел, что ему это нравится. Первый раз за эти дни ему досталось дело по его части.

Женя стоял над ним с Зубочисткой и смотрел на соседние дыры, а Леонид держал головню у самой земли и водил ей из стороны в сторону. Корни не показывались.

Сева тем временем положил на угли маленького костра плоский камень, найденный у прохода, и стал греть на нём смолу. Смола долго не текла и только пузырилась, а Сева помешивал её палочкой и подсыпал уголь по щепотке.

— Сколько угля? — спросил Женя.

— Пока не станет как тесто, — ответил Сева. — На глаз, я не считал, вы не думайте. Когда жидко, она потом трескается, а когда густо, не льётся.

Когда смесь стала густой и тёмной, Сева снял камень палкой и, держа его через лист лопуха, быстро понёс внутрь. Смесь дымилась.

— Лей по краю, между камнями и деревом, — сказал я.

Сева лил медленно, высунув язык. Смесь затекала в щели между камнями и прямо на глазах сверху покрывалась серой коркой. Когда камень опустел, на месте дыры осталась заплата в буграх и наплывах.

— Красота, — одобрил Леонид.

— Она ещё не застыла внутри, — испуганно сказал Сева. — Не трогайте её, пожалуйста.

Никто не трогал. Мы сели вокруг, и Леонид, по моему знаку, отвёл головню в сторону, к проходу.

Ждать пришлось долго, и Женя всё это время переминался с ноги на ногу. Солнце в Кольце светило только сверху, через кроны, и на поляне было прохладно. Стас сидел на корточках и смотрел на заплату так, будто ждал, что она сейчас пойдёт трещинами, а Сева рядом грыз ноготь.