Он отдал мне сразу нож, рукоятью вперёд.

— Спасибо, — сказал я. — И за то тоже.

Он понял, за что, и ничего не ответил.

Мы спустились к запруде. Её мы с Димой сложили ещё в те дни, когда нас в лагере было мало. Камни так и лежали, и вода шла сквозь щели. Одна щель посередине была пошире, и рыба сама заходила в неё под камень.

Острогой её тут брать долго. Если сидеть у воды с утра до вечера, наловишь на обед троим, а нас тридцать. Мне нужна была штука, которая ловит сама, пока все заняты делом.

— Будем плести вершу, — сказал я.

— Это что?

— Корзина такая, с горлом внутрь. Рыба заходит через горло в корзину, а назад выхода не находит.

Гоша посмотрел на прутья, потом на меня.

— А почему не находит? Горло же открыто.

— Открыто, — согласился я. — Только снаружи оно широкое, а внутри узкое, и конец уходит внутрь корзины. Рыба плывёт вдоль стенки, ищет, где выйти, а дырка посередине, и она в неё не попадает. Как в метро на выходе, когда навстречу толпа: зайти можно, а обратно никак.

— Я на самокате ездил, не на метро, — сказал Гоша. — Но понял.

Плести одной рукой я не мог. Левая висела на перевязи из полосы, и стоило её тронуть, плечо отзывалось так, что хотелось сесть. Так что плёл Гоша, а я держал и показывал.

Начали с донышка. Прутья легли крестом, и Гоша добавил посередине лишний прут, чтобы оплётка шла через один. С утра Кира дала на пробу короткую верёвку, сплетённую из травы, и Гоша обвязывал ею донышко, чтобы не разъехалось.

Он схватывал быстро. Я показал два раза, как заводить прут за прут, а на третий он уже делал сам, сосредоточенно, высунув кончик языка, и только иногда проверяя, смотрел на меня.

— Это цикл, — сказал он вдруг.

— Что?

— Ну, в программе. Повторяешь одно и то же, за один, перед один, пока не дойдёшь до края, а условие выхода, когда высота нужная.

— Ну, раз цикл, значит, ты в нём главный, — сказал я. — Я в этих программах ничего не понимаю.

Он хмыкнул, кажется, первый раз за всё утро.

Корзина росла кривоватой и с одного бока пузатой, но я надавил на неё здоровой рукой, и она не смялась. Горло мы плели отдельно, длинной воронкой, и Гоша долго не мог понять, как сделать, чтобы узкий конец не развалился. Потом связал концы прутьев вместе верёвкой, и воронка встала.

— А если рыба в горле застрянет? — спросил он.

— Значит, нам повезло, — ответил я. — Тогда она тоже наша.

Вставили горло в корзину и привязали по краю. Я осмотрел её. Щелей таких, чтобы проскочила рыба с палец, не было, а мелочь пусть уходит, мелочь мне не нужна.

Вершу мы поставили в широкую щель запруды, горлом против течения, и сверху придавили двумя камнями, чтобы не унесло. Гоша полез в воду по колено, а я стоял на берегу и командовал, куда сдвинуть.

— Всё, — сказал я. — Теперь ждём.

— Сколько?

— Сколько рыба захочет.

Ждать мы не стали. Я отправил Гошу резать ещё прутья, на вторую вершу, а сам сел на камень у воды и смотрел на ручей. Плечо ныло. Ниже по течению под корнем стояла рыба, а выше было видно, как Женя с Эдиком тащат к лагерю сухую корягу.

К полудню Гоша вернулся с новой охапкой и полез проверять.

Он поднял вершу, и из неё полилась вода. А потом внутри захлопало, и Гоша чуть её не уронил.

— Есть! — крикнул он. — Андрей, там есть!

— Не урони, — сказал я. — Это первая, которая сама пришла, ловить её не пришлось. Таких будет много, если не разломать корзину.

— Не уроню, — ответил он и прижал к животу вершу.

В корзине билась о прутья серебристая рыба с мою ладонь, и для первого раза это было уже кое-что.

Гоша держал вершу на весу обеими руками и смотрел на рыбу так, как я смотрел когда-то на первый в жизни огонь, который развёл сам.

Рыбу Гоша вынул и понёс в лагерь сам, на вытянутых руках, и отдавать её никому не хотел. Я остался у запруды поставить вершу на место.

Я вставил её в щель и привалил камнем. Выпрямился и услышал свисток.

Свистели с поста у дыры, где ручей входил в круг. Ольгин свисток был у нас один на весь лагерь, и на посту его теперь держала Зоя. Второй лежал у меня в кармане. Свистела она часто и без остановки.

У нас так не свистят, когда пришли свои.

Потом закричала Аня. Слов я не разобрал, только моё имя.

Я побежал вверх по ручью, к посту. Бежать по гальке было скользко, и при каждом шаге в плечо отдавало так, что перед глазами плыли пятна. Правой рукой я прижал левую к груди и не останавливался.

Выше запруды ручей поворачивал, и за поворотом я их увидел.

Бурёнку с телёнком они почти довели: стадо, видно, подошло к нам ближе, раз они так быстро вернулись. Стас стоял у воды и тянул её за верёвку на шее, а она упиралась всеми ногами и, мотая головой, ревела. Телёнок был в ручье. Он провалился задними ногами между камнями и, не в силах вылезти, тонко кричал на одной ноте.

На том берегу, совсем близко от телёнка, стояла кошка.

Она была больше той, первой, длиннее и ниже в холке, и тяжёлую голову держала у самой земли, так что на серых камнях я бы её не разглядел, если бы она не шевелилась. Глаза у неё были, как говорил Валера: два больших и под ними два маленьких, и все четыре смотрели на телёнка. Шла она за стадом, видно, от самого пастбища, и ждала, когда кто-нибудь отстанет.

Валера стоял на камнях между ней и телёнком, по колено в воде, и держал лук натянутым. Из плеча у кошки торчала стрела, вошедшая неглубоко и под углом. Её это только разозлило.

Аня была на нашем берегу и швыряла в кошку камнями. Кошка на них не обращала внимания.

— Валера, назад! — крикнул я.

Уходить он не стал и пустил вторую стрелу, но она прошла мимо, чиркнув по камню. Третьей у него в руке не было.

Кошка присела.

Я знал, что сейчас будет, и понимал, что не успею. Прыгнет она на Валеру или через него на телёнка, Валеру она сомнёт в любом случае.

У меня в правой руке был нож, когда я его вытащил, я и не заметил. Выходить одной рукой с ножом на такого зверя было глупо. Я видел, как первая кошка лежала у ямы, и видел её лапы: пока я буду тянуться к ней ножом, она меня уже достанет.

Зато про таких кошек я точно знал другое: первую отшвырнули камни.

Ближний камень круга лежал справа и выше по склону, у самой дыры, где стояла Зоя. Бежать до него надо было в гору, по гальке.

Сунув нож за пояс, я подобрал правой рукой в ручье тяжёлый камень с кулак и бросил в кошку. Вышло косо, но в бок я ей попал.

Кошка повернула голову ко мне.

— Сюда! — заорал я. — Сюда, ну!

Я выскочил из-за валуна на открытое место, прямо напротив неё через ручей. Рукав на плече опять намок, я чувствовал это всей рукой. Она должна была учуять кровь.

Кошка посмотрела на Валеру, потом на меня.

Я попятился вверх по склону и махнул правой рукой.

Она прыгнула через ручей, и прыгнула на меня.

Я развернулся и побежал.

Я бежал так, как это тело ещё не бегало ни разу, в гору и с висящей рукой. Дыхание кончилось почти сразу. Сзади было тихо, и я не знал, далеко ли она. От этого было хуже, чем если бы она рычала.

Серый камень у края дыры я увидел уже близко. Он мелко и часто дрожал, и с каждым моим шагом всё сильнее. Пятно под бинтом зачесалось и сразу стало горячим.

Левым боком я повернулся к камню.

Зоя стояла у дыры и смотрела на меня с открытым ртом.

— Зоя, отойди! — крикнул я. — От камня отойди!

Она отскочила.

Кошка ударила меня в спину у самого камня. Удар был такой, что я полетел вперёд, на камень, и, падая, вытянул к нему левую руку.

Хлопнуло.

Меня подбросило и швырнуло назад и вбок, через голову. Я грохнулся спиной на гальку, и в ушах зазвенело. Над головой было небо, а в небе медленно летела какая-то щепка.

Потом звон стих, и я услышал, как кричит Зоя.

Я повернул голову.

Кошка лежала недалеко от меня на боку, вытянув лапы. Бок у неё поднимался и опускался, а открытые глаза, все четыре, ни на что не смотрели.