— Стоять, — повторил он иностранцу и ткнул ножом в его сторону. Нож он при этом отвёл от горла парня.

Иностранец кивнул, будто понял, и остался стоять там, где стоял, справа от меня. До камней ему оставалось ещё столько же.

— Отпусти парня, — попросил я. — Ему от тебя деваться некуда: он связан, а мы стоим. Ты один, и для разговора парень тебе не нужен.

Военный не ответил. Он только сильнее запрокинул парню голову, и лезвие легло на горло плотнее.

Тогда я и увидел волка.

Он стоял у военного за спиной, на краю распадка, между кривыми деревцами, которые росли из трещин в скале. Как он туда поднялся и давно ли стоит, я не знал. Он смотрел на нас и не шевелился.

Под бинтом на левой руке стало тепло, будто к пятну приложили ладонь.

Я это почувствовал и тут же забыл, потому что смотрел на нож.

Парень под ножом дышал часто и мелко. На шее у него, там, где лежало лезвие, белела полоска.

Меня взяла злость. Он держит связанного за волосы, как курицу на чурбаке, и ещё со мной торгуется.

Нож первого военного был у меня за поясом. До этого было шагов пять. Если кинуть ему в руку, он, может, и выронит свой. Или я попаду парню в лицо. Ножи я кидал разве что в сарай на спор, и то, другой рукой и в другом теле.

Нет, так нельзя. Тогда как? Ждать, пока он устанет держать? Такие не устают.

Я сжал левую руку в кулак. Локоть отозвался до самого плеча, и бинт натянулся на пальцах. Зачем я это сделал, я и сам не понял.

В этот момент волк прыгнул.

Он пролетел над камнями низко, почти по земле, и вцепился военному в правую руку повыше запястья, в ту, что с ножом.

Военный заорал. Лезвие ушло от горла, а самого военного развернуло боком, потому что волк повис на руке всем весом и тянул её вниз.

Парень в майке ткнулся вперёд и, как был связанный, на коленях, а потом на ногах кинулся под скалу, к своим.

Нож военный не выпустил. Он с размаху ударил рукой вместе с волком о выступ скалы, потом ещё раз. После второго удара волк разжал зубы, отскочил вбок и встал, пригнув голову. С морды у него капало.

Я уже бежал. За копьём я не нагнулся: пока нагнусь, он развернётся.

Он и развернулся. Рука у него от локтя до кисти была в крови, но нож он держал низко у бедра, лезвием вверх, как держат люди, которые делают это не первый год.

Я шагнул ему навстречу и в сторону от ножа, под его правую руку, так, чтобы лезвие оказалось у меня за спиной. Правой рукой я поймал его запястье. Хват у меня был слабый: похоже, тяжелее сумки это тело ничего в жизни не держало. Запястье было мокрым от крови и скользило в пальцах, и я потянул его на себя и вниз.

Что он сильнее, я понял сразу: он медленно выворачивал руку из моих пальцев.

Он ударил меня свободной левой рукой. Целиться он не стал и бил по больному: по бинту и по локтю.

Перед глазами побелело. Звука я не услышал, только почувствовал, как ноги стали ватными.

Запястье я не отпустил. Отпущу и всё кончится.

Он ударил ещё раз, туда же. Я сложился вперёд, навалился на его руку всем весом, и мы оба рухнули на колени. Его рука с ножом вывернулась из-под меня, и я почувствовал, как лезвие прошло по левому плечу сверху, по рукаву. Стало холодно, а через миг горячо.

Значит, порезал, а насколько, разберусь потом.

Он вывернул руку, и запястье вырвалось. Я увидел нож перед лицом.

И тут он охнул и обмяк.

Над ним стоял иностранец с большим плоским камнем в руках. Он ударил им военного по затылку сбоку, вполсилы, чтобы оглушить, и теперь снова занёс камень над головой.

Военный стоял на коленях, качаясь, и рука с ножом у него обвисла.

Я ударил его по запястью ребром правой руки, и нож упал на камни. Накрыв его коленом, я толкнул военного в грудь правым плечом, а когда он опрокинулся на спину, навалился сверху.

Он ещё дёргался, но вяло. Глаза у него плыли.

— Стой! — крикнул я иностранцу, когда тот замахнулся ещё раз. — Хватит, он нужен живой.

Иностранец посмотрел на меня, на военного, и опустил камень.

Я сидел на военном и держал его правой рукой за горло, не сжимая. Левая висела. Рукав на плече темнел от крови, и по руке текло вниз, под бинт.

— Верёвку, — сказал я и показал иностранцу на связанных.

Он понял. Подошёл к парню в майке, который лежал лицом вниз у кострища, и стал у него на руках распутывать узел. Управился он так быстро, что Кира бы его похвалила. Тонкая плетёная верёвка была такой же, какую сняли с рук Тамары. Он стянул её с парня и принёс мне.

Вязали вдвоём.

Я перевернул военного на живот, коленом в спину. Иностранец свёл ему руки за спиной и стянул запястья, а потом локти. Вязал он лучше, чем вышло бы у меня и с двумя руками.

Правое предплечье у военного было прокушено в двух местах, и кровь шла из дырок тёмная и медленная. Жилу волк, похоже, не задел. Перевязать его было нечем, и я решил, что сделаю это у ручья, где есть чем промыть.

Ноги мы связали у щиколоток.

Военный пришёл в себя, когда мы уже затягивали последний узел. Он дёрнулся и, поняв, что связан, замер. Потом повернул голову на камнях и посмотрел на меня одним глазом.

— Ну, — хрипло сказал он. — Взял.

Отвечать я не стал и поднял нож с камней, чтобы его осмотреть.

Этот нож оказался длиннее и тяжелее того, что я забрал у первого. Рукоять у него была обмотана тонким шнуром, чтобы не скользила в мокрой руке. В остальном они были похожи, как братья. Обыскал его, но ничего нового не нашёл

Второй нож я сунул за пояс рядом с первым и подобрал Зубочистку.

Потом поднялся с колена. Левая рука висела и горела от плеча до кисти. Иностранец подошёл и молча показал мне на рукав.

— Знаю, — отмахнулся я. — Сейчас.

Я сел на камень и оторвал от подола футболки полосу. Правой рукой и зубами я затянул её поверх раны. Порез на плече был длинный, но, кажется, неглубокий: кровь шла, хоть и не била.

Инна меня убьёт. Неделя превратится в две.

Ладно, Кром. Об этом потом.

Волка на краю распадка уже не было. Я поглядел туда, где он стоял, и вспомнил тепло под бинтом. Теперь рука просто болела, как болела всю неделю.

Почему он прыгнул? Защищал меня? С чего бы, я его ни разу не кормил. Или кинулся на того, кто был к нему ближе и пах кровью и злостью? Или сам выбрал момент, когда военный смотрел на меня, и ему было всё равно, кого кусать?

Ни на один из этих вопросов я ответить не мог и отложил их до лагеря.

Я посмотрел на людей под скалой. На меня смотрели все, кто мог поднять голову.

Развязывали мы их вдвоём: иностранец быстро, а я медленнее, одной рукой и зубами.

Узлы были затянуты давно и туго. Под верёвкой у всех на запястьях была содрана кожа, а у кого-то до мяса. Руки, когда их освобождали, не слушались, и люди сидели, держа их на коленях, будто чужие.

Никто не кричал и не плакал. Они смотрели на нас и молчали. Одна женщина, едва ей развязали руки, потянулась к соседу и стала растирать ему плечи.

Парень в майке, у которого военный держал нож у горла, сел и, потрогав шею, посмотрел на руку. Крови не было.

— Воды, — попросил кто-то сзади. — Есть вода?

Я вытащил из рюкзака две бутылки, которые у нас ещё оставались полными, и отдал. Бутылки пошли по рукам, и я смотрел, как их передают. Никто не пил больше глотка, каждый отдавал дальше. Видно, к такому их приучил военный.

Ящера в лопухе я тоже достал, развернул и отдал им всё, что осталось.

Первым поднялся мужчина, сидевший с краю. На вид ему было лет пятьдесят, может, меньше. Он был высокий и худой, в рваной рубашке поверх майки, а царапина на щеке уже подсохла. На ногах он держался крепче других.

— Спасибо, — выговорил он и протянул руку, а увидев бинт на моей левой, сам взял меня за правую. — Виталий Штерн. Мы с лайнера, все. Вы тоже?

— Андрей, — сказал я, пожимая ему руку. — Я тоже. Внизу у нас лагерь, и там почти двадцать человек, все с лайнера.

Он закрыл глаза и постоял так, потом открыл.