— Двадцать, — повторил он. — А мы думали, никого больше нет и мы одни остались, а он…

Он посмотрел на связанного, который лежал лицом в камни и слушал.

— Расскажите по порядку, — сказал я. — Сядьте и расскажите. Мне надо понять, кого как вести.

Штерн сел на камень напротив меня, и остальные, кто мог, повернулись к нам.

— Нас вынесло на берег за горой, на ту сторону, где пляж и камни, — начал он. — Мы держались за плот из досок, это с палубы, и нас несло долго, а сколько, не скажу, мы со счёта сбились. Потом был берег. Мы нашли там ручей и сидели у него, ничего не ели, только пили. Искали, кто ещё выжил, и никого не нашли.

— Сколько вы там пробыли?

— Дня два, — ответил Штерн. — А на третий утром пришёл он.

Он кивнул на военного.

— Пришёл с ножом. Мы поначалу обрадовались: форма, думали, военный, значит, спасатели, и пошли ему навстречу. Он одного из нас ударил, сразу, без слов, и приказал всем лечь. Мы легли, и он по одному нас связал, у него с собой была верёвка. Потом поднял и повёл сюда гуськом, связанных, целый день шли. Здесь посадил под скалу.

— Чего он хотел?

Штерн посмотрел на меня и покачал головой.

— Мы не знаем, хотя много раз его спрашивали. Он не отвечал, только приказывал сидеть да молчать. Раз в день давал воду из фляги, по глотку на каждого, и приносил жёлто-зелёные плоды, тоже по одному на каждого.

Он показал на кожуру под скалой.

— Иногда он уходил надолго, на полдня. Мы думали, может, сбежать, но он связывал так, что не развяжешься, мы пробовали. Один из нас развязался, Гоша, — он показал на парня в майке, — и отошёл к камням, а он его поймал и избил. После этого мы больше не пробовали.

— Сколько дней вы тут?

— Мы считали, а потом перестали, — признался Штерн. — Пять, может, шесть. Простите, у нас всё смешалось.

Пять или шесть дней сидеть связанными на одном плоде и глотке воды. Тамару он держал так же, только одну. Зачем ему люди? Работать они не могут, он их не заставлял. Охранять тоже нечего. Может, он кого-то ждёт и держит их для того, кто придёт? Или держит, чтобы никто не ушёл и не рассказал, что он здесь? Или просто не знал, что с ними делать, и не хотел, чтобы они ему мешали?

Ни один ответ мне не нравился, и я отложил это на потом.

— Ещё вопрос, — сказал я. — Вы не встречали женщину по имени Лена? Её муж у нас, он её ищет.

Штерн подумал, потом повернулся к остальным.

— Лена, — повторил он громче. — Кто-нибудь?

Люди переглянулись и молчали, только женщина, растиравшая соседу плечи, покачала головой, а кто-то сказал «нет».

— Нет, — вздохнул Штерн. — Простите. У нас Лены не было.

Я кивнул и подумал, что Стасу мне сказать будет нечего.

Потом я встал и пошёл вдоль людей.

Я смотрел, кто встаёт сам, а кому надо помочь, и где у кого кровь или опухоль. Говорить им ничего было не нужно: они и так всё понимали и показывали сами.

Большинство вставали и стояли, хотя их шатало и приходилось держаться за скалу или за соседа.

Гоша в майке стоял нормально, хотя после побоев у него заплыл глаз.

Женщина, лежавшая на боку, когда мы пришли, встать не смогла. Ей было лет шестьдесят, и она была полной. Ноги у неё от щиколоток до колен опухли так, что кожа блестела. Я надавил на голень, и ямка от пальца не уходила. В ногах стояла вода. Может, сердце, а сверху неделя без движения. Идти она не сможет, так что её придётся нести.

Мужчина рядом с ней был тоже немолодой. Он встал, но, когда наступил на правую ногу, у него свело лицо. Щиколотка была чёрно-синяя, и я прикинул, не перелом ли.

— Подвернул, когда он нас вёл, — пояснил за моей спиной Штерн. — Он не дал остановиться. С тех пор Борис на эту ногу не наступает. Это Нина Петровна, а это Борис.

— Нину Петровну понесём, — сказал я. — Бориса поведём под руки, по очереди. Остальные пойдут сами.

Когда я всех обошел, я вернулся к Штерну.

— Воды тут нет?

— Нет, — ответил он. — Он приносил. Откуда, мы не знаем.

— Еды?

Он показал на пустую кожуру.

Я посмотрел на небо. Солнце было ещё невысоко. До дерева с нишей мы шли полдня, и это вдвоём, налегке. С носилками и с шатающимися людьми будет дольше. Если повезёт, к вечеру дойдём до дерева у ручья, там есть вода, а утром оттуда двинемся к лагерю.

Останемся здесь, люди проведут ещё одну ночь без воды и еды. А военный, может, тут не один, и если за ним кто-то придёт, нас двое, а рука у меня одна.

Я повернулся к военному.

— Говори, есть тут еще такие же как ты? — спросил я, сурово посмотрев на него. — Люди в форме? Военные?

Тот только злобно оскалился. Так что я понял, что от него ничего не добиться без пыток. А этим я заниматься не собирался. По крайней мере здесь.

— Идём сейчас все вместе, — сказал я. — Вниз, к нам в лагерь.

Носилки мы сделали из того, что было под скалой.

Военный натаскал себе туда сухих жердей с кривых деревьев на склоне: из них он, похоже, жёг костёр. Две самые длинные жерди Штерн с Гошей положили на землю рядом, а между ними иностранец переплёл верёвки, которые мы сняли с людей. Плёл он частой сеткой, перехлёстывая каждую петлю, и я, глядя на его руки, подумал, что Кира у нас в лагере теперь такая не одна.

Нину Петровну вчетвером переложили на сетку. Она охала и всё время извинялась.

— Я тяжёлая, — говорила она. — Простите, я тяжёлая, я сама пойду, вот увидите…

— Вы пойдёте, когда исцелим ваши ноги, — возразил я. — А пока вы ценный груз.

Она посмотрела на меня и вдруг тихо и сквозь слезы засмеялась. Гоша, взявшийся за передние концы, тоже хмыкнул.

— Несём по двое, по очереди, — сказал я. — Меняемся, как только кто-нибудь скажет, а говорить надо сразу, пока не стало невмоготу. Если кто-то упадёт с носилками, будет хуже.

Двое мужчин взяли Бориса под руки, одного звали Олег, другого я не запомнил.

Военного я поднял. Ноги ему развязали, а руки оставили связанными за спиной.

Потом я присел к его ногам и стянул с него ботинки. Ступни под ними, как и у первого, были замотаны полосами светлой ткани.

— Обувку-то оставь, — прохрипел он. — По камням же идти.

— Пойдёшь, как они ходили, — ответил я. — Они тут шесть дней босиком сидели.

Ботинки я отдал Гоше. Он нёс носилки спереди, а передний на спуске первым ставит ногу на каждый камень и первым на нём съезжает. Гоша посмотрел на ботинки, потом на военного, сел на землю и молча обулся.

К локтям военного иностранец привязал конец верёвки и намотал другой себе на руку. Военный посмотрел на верёвку, потом на свои ноги в тряпках, потом на меня и ничего не сказал.

— Пойдёшь сам впереди, — сказал я ему. — Дорогу ты знаешь лучше нас. Свернёшь не туда, я замечу.

Он пошел молча.

Головню с ночёвки я нёс в колпаке, и она ещё тлела, а без неё у дерева мы остались бы без огня.

Спускались медленно. По скалам с носилками было трудно, и их приходилось передавать с рук на руки, с одной плиты на другую. Я брался правой за конец там, где мог, и держал, пока двое перехватывали. Левую я прижимал к боку. Порез под полосой от футболки дёргало при каждом шаге, а локоть болел отдельно, как будто это были две разные руки.

Потом пошли деревья, и стало легче.

Ёлочку, по которой мы поднимались, я теперь видел и без иностранца, и вниз мы шли быстрее, потому что дорогу уже знали.

Люди шли молча. Если кто-то останавливался, остальные останавливались тоже, без команды. За эти дни под скалой они привыкли двигаться все разом.

Волк шёл за нами.

Я заметил его, когда мы сошли со скал. Он держался далеко сбоку и то мелькал между стволами, то снова пропадал. Люди его не видели, а если и видели, не говорили.

Военный видел. Он один раз остановился, посмотрел туда, где мелькнул волк, а потом на меня.

— Твой? — спросил он.

Он был вторым за два дня, кто спрашивал меня про этого волка.

— Иди, — велел я.

Он пошёл.

К дереву с нишей мы вышли, когда солнце уже ушло за лес и под деревьями стало серо. Последнюю часть пути Нину Петровну несли Штерн с иностранцем, а военного вёл я, намотав верёвку на правую руку.