Леонид долго молчал. Головня потрескивала у него под руками, и он двигал её палочкой.
— Подлизываешься, — буркнул он, не глядя на меня.
Я подумал, что это он так соглашается, но говорить этого вслух не стал.
— И ещё одно, — добавил я. — Ты мне дашь слово.
Он повернул ко мне голову.
— Какое ещё слово?
— Что пленного пальцем не тронешь, пока меня нет, ни ты, ни кто другой. Его поят и проверяют узлы, как я сказал, и всё.
Леонид тихо и невесело засмеялся.
— Знаешь, парень, вот это ты зря.
— Слово, — повторил я.
— А если он опять за ребёнком?
— Тогда останови его, как сегодня, дубиной по плечу. А потом свяжи и жди меня.
Он смотрел на меня, и в свете головни я видел, как у него ходят желваки. Потом он сплюнул в сторону.
— Ладно, даю слово. Не трону я твоего немого. Доволен?
— Доволен, — сказал я и встал. — Спасибо.
— Спасибо от него тебе, — пробурчал Леонид мне в спину.
Ольга ещё сидела у шалаша. Дима спал у неё на коленях, а Чебу свернулся клубком у него на животе. Больная нога у Димы лежала на сложенном полотенце.
Перед ней я присел на корточки.
— Свисток у вас, — сказал я. — Посты те же, только за старшего теперь Леонид. Если что-то не так, свистите ему.
— А вам? — тихо спросила Ольга, чтобы не разбудить Диму. — Вам кто будет свистеть?
— Мне некому, — признал я. — Я вернусь через два дня, может, через три.
— Через два, — упрямо поправила Ольга. — Вы так и сказали: два.
Спорить с ней об этом было бессмысленно, и я кивнул.
— А если на третий день вас нет? — спросила она всё так же тихо. — Что мне тогда, свистеть Леониду? А он что сделает, он же тоже не знает, где вы. Я к чему спрашиваю, Андрей: мне надо знать, что делать, тогда я не буду бояться.
— На третий день делать то же, что во второй, — ответил я. — Посты и вода как всегда, а старший Леонид. Я вернусь.
— Вернётесь, — повторила она. — Хорошо.
— И ещё. Валера с Аней и Стасом утром уходят к бурёнкам, а Рита с Миланой остаются тут. Инна главная по еде и по воде, пока Риты нет у огня. Кольцо Святослав с Женей пока не трогают и сидят здесь. Пусть люди лучше лишний раз посидят вместе, чем будут ходить по лесу.
— Я поняла, — согласилась Ольга. — Дима утром вас проводит. Он мне не простит, если не разбужу.
Иностранца я нашёл у колпака. Он сидел на корточках и плёл что-то из травы: руки у него теперь всегда были заняты.
Языка друг друга мы не знали, и за эти дни научились обходиться без слов.
Я тронул его за плечо и показал на себя и на него. Потом вытянул руку туда, где за лесом в темноте была гора, и прошёлся пальцами по ладони, как ногами.
Иностранец отложил траву.
Он глянул в сторону горы и, показав на себя, кивнул. Потом махнул рукой на ручей и попрыгал ладонью вверх-вниз, будто по ступенькам. Я понял, что он говорит про короткую дорогу через ручей и камни, которой водил Леонида.
Ещё он ткнул мне в левую руку под бинтом и вопросительно поднял брови.
— Нормально, — сказал я ему вслух, хотя он не понимал.
Он покачал головой и усмехнулся: по-моему, все понял.
Собирался я при головне, чтобы никого не будить. Зубочистку забрал у Жени, когда тот сменился с поста: копьё у нас одно лёгкое, и с ним мне удобнее.
— Бери, конечно, — выговорил Женя и подал её древком вперёд. — Я, возможно, спрошу глупость, но ты её назад принесёшь? Я имею в виду, вместе с собой. Я просто привык, что она у меня на посту.
— Вместе с собой, — пообещал я.
— Тогда хорошо, — сказал он и тут же поправился: — То есть хорошо, что вместе. Извини.
Нож военного был у меня за поясом. Рита ещё вечером отрезала нам от ящера, сколько смогла, и завернула мясо в лопух.
Сначала я хотел нести мясо в руке, а бутылки сунуть за пояс к ножу. Потом прикинул, как полезу с этим по осыпи, когда одна рука у меня в бинтах, а во второй колпак с головнёй. Первую бутылку я бы потерял на первом же камне.
Рюкзак Жени лежал у навеса. Стас вчера таскал в нём камни, и на дне ещё хрустел песок. Я вытряхнул его у огня и сложил туда мясо и пакет с личинками.
Воды я налил четыре бутылки. Наверху её, может, нет совсем, и проверять это с пустой бутылкой мне не хотелось.
Рюкзак я надел на правое плечо, а левую лямку оставил висеть, чтобы не тянуть руку.
Пакет с личинками я перед тем взвесил на руке, и весу в нём почти не было. На два дня на двоих мало, а у огня их всё равно не поешь.
Ладно, Кром. Значит, идти будем только днём.
Когда кончилась его смена, Леонид остановился возле меня и посмотрел, что я собрал.
— Мяса мало берёшь, — заметил он.
— Им тут нужнее.
Он постоял, глядя на рюкзак.
— Ты, это, парень, — проворчал он и почесал щёку. — Возвращайся давай. А то мне тут с ними до старости сидеть.
Валера подошёл ко мне, когда я уже затягивал рюкзак. Ботинки пленного он держал за шнурки.
— На, — сказал он и поставил их у моих ног. — Договорились же: кто дальше уходит, тому и обувка. Ты дальше.
— А ты по берегу босиком пойдёшь?
— По песку-то? — Валера хмыкнул. — Я в деревне до октября без обуви бегал. Бери давай.
Ботинки я взял и понёс к иностранцу. Он у колпака заворачивал в лопух траву, которую плёл вечером.
Я поставил ботинки перед ним и показал на его ноги. Ступни у него были сбиты о камни, а на пятке темнела ссадина, которую я заметил ещё вчера.
Иностранец посмотрел на ботинки и покачал головой. Потом показал на мою руку в бинтах, на ботинки и на меня, а после похлопал себя по пятке и усмехнулся. Я понял так: ему по камням привычнее босиком, а мне с одной рукой падать нельзя.
Спорить жестами пришлось бы до рассвета. Я сел на гальку и обулся.
Ботинки оказались велики. Шнурки я затянул одной правой, как смог, а доделал за меня иностранец: он присел рядом и, ничего не спрашивая, взял шнурок у меня из пальцев.
Первый раз за все дни на острове у меня под ногами была подошва. Галька сразу перестала колоть пятки, и я подумал, что к такому привыкают быстро.
Дима проводил меня до входа, как Ольга и обещала.
Он шёл рядом, припадая на больную ногу, и нёс головню в колпаке обеими руками, потому что я так попросил. Чебу ехал у него на плече и смотрел на камни.
У входа с острогой стоял Сева. Он посторонился, и мы с иностранцем вышли из круга. Ближний камень лежал справа от прохода, и я прошёл мимо него правым боком, держа левую руку подальше. Камень остался лежать спокойно.
— Дядя Андрей, — окликнул Дима. — А если он вас увидит первым?
— Тогда я сделаю вид, что пришёл в гости, — ответил я и забрал у него колпак. — Иди к маме. И Чебу не корми ягодами, пока я не вернусь, у него и так живот круглый.
— Он сам ест, — возразил Дима. — Я их не даю, он сам берёт.
— Ну вот и не давай ему брать.
Дима подумал и, кажется, решил, что я шучу. Я и сам не был уверен.
Валера с Аней и Стасом ушли ещё раньше, по берегу на юг. Я видел их спины у воды, пока выходил: три человека и лук.
Мы пошли через ручей.
Короткую дорогу иностранец знал так, как я знаю лестницу в своём подъезде. Он шёл по камням в ручье, не глядя под ноги, и на каждом камне задерживался ровно столько, чтобы я успел встать на предыдущий. Я шёл за ним, держа правой рукой колпак, Зубочистку под мышкой. Левую я прижимал к животу, чтобы она ни за что не цеплялась.
За камнями пошли корни, а за ними подъём. Иностранец свернул от ручья вверх, по каменной осыпи, которая тянулась полосой через лес, будто её высыпали из самосвала. Леонид говорил, что сам бы тут ногу сломал. Теперь я понял, о чём он.
Дыхалки мне не хватало, зато ноги и руки делали своё, и лезть по осыпи оказалось легче, чем я думал.
На полпути я позади услышал треск ветки и оглянулся. Метрах в пятидесяти, между стволов, стоял волк.
Это был тот самый двуглазый волк с длинной мордой. Он смотрел на меня, а когда я остановился, сел. Так он ходил за нами уже не первый раз: держался на расстоянии и не отставал.
