А подойдя к ожидающему на том же месте Алексею, говорю взволнованно:

— Мне нужно рассказать вам, почему Алиса вернулась ко мне. Это важно.

— Согрелись? Так лучше? — голос Алексея звучит тихо, ниже обычного, словно в этом уютном, слегка парном пространстве кофейни он бережно регулирует громкость, чтобы не спугнуть эту новорожденную, хрупкую теплоту между нами.

Я киваю, прижимая ладони к горячей чашке. Они все еще чуть дрожат, но уже не от холода, а от накативших эмоций. От серьезных решений, непростых откровений, от чувства опустошенности и одновременно какого-то нового, странного покоя внутри.

— Да. Лучше, — отвечаю. — Спасибо, что затащили меня сюда.

Он лишь слегка улыбается, но мне кажется — нет, я уверена, успев кое-что понять об этом человеке, — что понимает он больше, чем я озвучиваю. Как понял сразу, что я замерзла, несмотря на то что на все его вопросы и предложения зайти куда-нибудь, чтобы согреться, я энергично отнекивалась, уверяя, что мне не холодно, и я готова и дальше бродить по улицам.

Глупо, конечно.

Уже через полчаса нашей неспешной прогулки по набережной я едва ощущала пальцы на руках, и сколько ни прятала их в рукава — перчаток на мне, конечно же, нет, ведь я приехала на машине, — это не спасало. Щеки пылали от ветра, губы онемели и наверняка посинели... Но признаться в этом я почему-то не могла. Мне казалось это проявлением слабости, а я хотела казаться сильной. Несгибаемой. Потому что признать слабость — значит признать, что мне нужна забота. А я так привыкла держаться.

И он больше не спрашивал. Но когда мы поравнялись с очередным кафе, просто завел меня внутрь. Без лишних слов и споров. Решительно. По-мужски.

Он улыбается уголком губ, не отводя взгляда. Я чувствую, как тепло от кружки постепенно растекается по ладоням, но от его взгляда мне становится куда горячее.

— Вот почему я все это вам рассказала, — говорю я, отводя глаза. — Решила, что вы должны знать и на всякий случай были готовы. Алиса теперь вряд ли кому-то расскажет, — торопливо добавляю, чтобы он не думал, что подвоха стоит ждать от нас. — Но... нет ли угрозы от Невоструева или от Салтыковой?

Я замолкаю. Говорить это вслух страшно. Признаваться в своих опасениях — еще страшнее. Но этот страх не должен помешать мне защитить тех, кого мне хочется защищать.

— Угрозы кому? — уточняет он негромко.

Почему-то смутившись, отвечаю быстро:

— Мне и… вам, — заканчиваю почти шепотом.

И сама же проклинаю себя за этот интонационный сбой. Так это прозвучало даже хуже. Еще более неоднозначно, более лично…

Алексей наклоняется ко мне. Его движения неторопливы, осознанны. Кладет ладонь поверх моей — я вздрагиваю, но не отнимаю руки. Только, хлопнув веками, поднимаю взгляд на него.

— За меня вам бояться не нужно, Ксения. Никогда, — произносит он тихо.

Он не улыбается и говорит это так, будто клянется.

— А вот переживать о вас… и заботиться — это уже, простите, моя привилегия.

Я смотрю на его пальцы, лежащие поверх моих, и чувствую, как кровь стучит в висках. Краснею, конечно. Опять…

Ну почему это стало моим постоянным состоянием в его присутствии? И как он это делает — всего парой слов, одним прямым взглядом?

Но в этот раз не избегаю контакта. Потому что это… очень по-настоящему. И я давно не ощущала себя настолько в безопасности. Даже с близкими, даже в семье такого не чувствовала, а сейчас да.

И я тоже не хочу спугнуть это почти забытое чувство.

— Я… я просто не могу допустить, чтобы вы пострадали из-за меня. Из-за того, что помогали мне.

— Посмотрите на меня, — просит Алексей.

Я поднимаю глаза. Медленно. Вдох замирает в горле, как всегда в такие моменты — когда он смотрит на меня вот так, будто видит не мое лицо, а что-то гораздо глубже.

— Я не пострадаю. И вы тоже. Забудьте обо всем, что случилось. Это никогда не повторится и никогда не напомнит о себе. Ни господину Невоструеву, ни госпоже Салтыковой невыгодно угрожать нам — это они в наших руках, а не мы в их.

— Но если бы Алиса написала заявление, им бы нечего было терять и…

— Они бы никогда не вышли на меня, и у них точно нет ничего против вас. Эта история больше не должна вас беспокоить. Обещайте мне, Ксения.

— Обещаю.

Алексей убирает руку — не сразу, не резко, а будто продлевая прикосновение на пару лишних секунд. И в этот момент мне ужасно хочется не отпускать его пальцы. Я бы предпочла, чтобы он оставил свою ладонь, чтобы я просто чувствовала ее, держала ее и держалась за нее. Потому что я вдруг понимаю — я давно ни за кого не держалась. Только за себя.

— Спасибо, — шепчу.

И отворачиваюсь к окну, потому что глаза предательски щиплет. Не от слез — я же держусь. Просто внезапно накатывает усталость. Эмоциональное выгорание, как любят называть это психологи. Когда ты все еще дышишь, ходишь, говоришь, но внутри все покрыто пеплом.

Я пытаюсь сосредоточиться, пытаюсь не позволить себе потеряться в его глазах, в его голосе… в том тепле, которое он без спроса принес в мою жизнь. Спокойно, словно так и должно быть. Словно всегда был где-то рядом — просто ждал, пока я позволю.

— Я сегодня смотрел на вас возле суда и в зале, и не мог поверить, что это та же женщина, которая пришла ко мне — отчаявшаяся и отчаянная. Сейчас вы… совсем другая.

— Я та же, — вздыхаю. — Просто… тогда мои близкие были против меня. И я чувствовала, что проигрываю по всем фронтам. Сейчас… — сглатываю, — я больше так не чувствую.

— Нет, Ксения, вы другая. Но в вас есть то, что не изменилось: вы — настоящая.

Вновь сглатываю.

Сердце глухо грохочет в груди — слишком много всего уже сказано вслух и показано без слов. Я не уверена, что готова все это принять. Но не уверена и в обратном — что смогу отпустить или оттолкнуть.

— И что это значит? — спрашиваю, затаив дыхание.

— Что вы умеете любить. Что боретесь за своих. Что не предадите. А если любите, то всерьез. И наотмашь. И что боитесь любить.

Он прав — я боюсь. До судорог, до головокружения. Потому что знаю, что могу отдаться чувствам полностью. А если меня предадут, не переживу. Не в этот раз.

Я не успеваю ничего ответить — официант подходит с десертом. Два ванильных чизкейка, заказанных «на автомате».

Мы не притрагиваемся к ним. Сидим, и время будто застывает.

— Не бойтесь, Ксения, — хрипло говорит он, вновь накрывая мою ладонь своей. — Позвольте себе быть счастливой. Для разнообразия, — он улыбается.

— Может, когда-нибудь, — отвечаю ему тем же. — Пока мне трудно снова доверять.

Он смотрит на меня в упор, долго, пристально, невыносимо.

— Я подожду, — произносит серьезно.

И это вновь звучит как обещание.

— Просто позволь мне быть рядом, — добавляет, сцепив наши пальцы в замок. — И не только сегодня.

Я киваю медленно, будто загипнотизированная его взглядом. А когда наваждение проходит, улыбаюсь, крепче сжимая его пальцы:

— С вами опасно, Алексей Яшкин.

Он отвечает шепотом:

— Зато интересно.

Андрей

— Сказал же, заплачу я. Завтра! — разрываю звонок, опускаю телефон и таращусь в окно.

Смотрю невидящим взглядом на серое небо и думаю, что у этого города есть особый талант — придавливать, когда ты и так стоишь на коленях.

Развернувшись, окидываю взглядом кабинет — тот самый, где все начиналось. Самый мой первый клуб, первый зал, первая сделка, первые успехи. Тогда все казалось перспективным, почти грандиозным — я был на взлете. А теперь?

Теперь этот кабинет и этот клуб — выживающий остров в тонущем архипелаге, и с каждой неделей воды все выше.

Когда-то здесь кипела жизнь. С утра летучки онлайн и офлайн, объезд филиалов, звонки, встречи, переговоры, клиенты, инвесторы, тусовки. Сейчас я тоже отнюдь не скучаю, но жизнью это назвать язык не поворачивается — это предсмертная агония.