— Да, давай.

И сама включает воду, чтобы смыть остатки своей грусти.

Я пока беру телефон и пытаюсь дозвониться до старшей дочери.

— Привет, мам! Ты как чувствуешь. Я как раз о тебе думала… — она осекается, потому что в этот момент в кадре появляется улыбающаяся Алиса. — Ну слава Богу! — восклицает Аня.

— Ты, что, знала, что она придет ко мне? — удивляюсь я, глядя в камеру.

— А как, ты думаешь, она узнала, где ты живешь? От меня, конечно! — важничает старшая.

Алиса поддакивает:

— Да, я звонила Нюрке.

Только сестре Аня разрешает называть ее Нюркой. Для остальных эта форма ее имени — табу.

— В общем, мы помирились, — сообщает Алиса и смотрит на меня, ожидая подтверждения.

— Помирились, — гордо отвечаю я, чувствуя, как срывается голос.

— Люблю вас, дурочки, — бурчит Аня, глаза которой тоже на мокром месте. — Вы даже не представляете, как я рада, что вы вместе.

— Мы тоже, — говорим мы с Алисой в один голос.

Экран слегка дрожит, потому что руки мои трясутся от эмоций. Но это хорошие эмоции. Правильные.

Надеюсь, дальше нас ждут только такие.

— Ну что, готова? Не нервничаешь? — спрашиваю у сидящей рядом Алисы.

— Нет, — отвечает уверенно, даже немного резко. — Пойдем и сделаем это. Хочу поскорее все закончить.

Я киваю с ободряющей улыбкой, хотя внутри меня что-то дрожит. Мы одновременно открываем двери машины, выходим и направляемся к зданию суда. Она чуть опережает меня, я иду на шаг сзади. Гляжу, как напряжена ее спина, как решительно расправлены плечи и сжаты губы. В моей девочке сейчас больше зрелости, чем во многих взрослых — в ее отце, например.

Мы почти подходим к ступеням, когда я невольно замедляюсь. Сердце сбивается с ритма. Перед входом стоит Яшкин.

В длинном пальто, с руками в карманах, спокойный и уверенный, как обычно. Взгляд его падает сначала на меня, и сразу на Алису. Он явно не ожидал увидеть нас вдвоем, вместе, но удивление никак не отпечатывается на его лице, оно все так же непроницаемо.

— Доброе утро, Ксения, — кивает он, потом чуть склоняет голову в сторону Алисы.

Я чуть напрягаюсь, ожидая грубости от своей своенравной дочери, но она спокойно встречает его взгляд и, к моему удивлению, кивает в ответ. Без ухмылки, без колкостей — как взрослая. И, не говоря ни слова, проходит внутрь.

Я же остаюсь на крыльце, чувствуя, как напряжение приобретает совсем иной окрас. Менее тревожный, но не менее волнующий.

— Поздравляю, — говорит Яшкин, обозначив улыбку. — Вы, я вижу, помирились с дочерью.

— Да, — кивок получается скованным — слишком много эмоций. — Моя дочь снова со мной.

— То есть исход суда уже предрешен? — это звучит не как вопрос, а как констатация факта, но я не спешу соглашаться — кто знает, что приготовил для нас Невоструев…

— Надеюсь. Дождемся официального объявления. А вы… почему здесь?

Этот вопрос мучает с той секунды, когда я его увидела — зачем он пришел?

Алексей отвечает не сразу. Но взгляд не отводит, даже наоборот — будто смотрит в самую суть. Я чувствую, как этот пронзительный взгляд проникает мне под кожу.

— Потому что подумал, что вам может понадобиться поддержка, — наконец говорит он.

Меня сносит этим ответом. В нем вроде ничего такого и одновременно так много всего. Он подумал обо мне. Обо МНЕ. О том, что мне будет тяжело смотреть, как дочь выбирает отца, отказываясь от меня. И он пришел поддержать. Просто и так громко.

Я чувствую себя так, будто падаю с высоты. Нет, не физически, а где-то внутри. Что-то резко срывается вниз, в живот, и там разливается чем-то теплым и тревожным, как первый глоток крепкого вина натощак.

Мне хочется отвернуться, отвести глаза, не подать виду, как повлияли на меня эти слова. Но не получается. Щеки вспыхивают, будто я снова девочка, которая нашла на своей парте записку с признанием.

— То есть все же есть что-то, чего ты не знаешь? — усмехаюсь, стремясь свести все к шутке.

Глупо, но надо как-то спрятать румянец.

— Есть. Но узнать очень бы хотел, — отвечает он быстро и очень серьезно.

И взгляд его, устремленный на меня, такой многозначительный, что я снова падаю.

Сердце замирает. Потом начинает стучать громче. В его фразе есть что-то... большее. Я чувствую, что он сказал совсем не то, что я услышала. Или наоборот — именно то…

И именно поэтому я не знаю, что ответить. Кажется, я просто краснею еще сильнее и... молчу. А он, конечно, считывает, что я уловила его скрытый смысл. Или исказила его.

Молчание затягивается, нужно что-то говорить или уходить. Но я не могу решиться ни на то, ни на другое, и тут из-за угла здания появляется Андрей.

Он идет быстро, почти злобно. Хмурый, напряженный. Его взгляд скользит по мне, перескакивает на Алексея и застывает на нем с явной неприязнью. Но тот отвечает таким взглядом, что Невоструев сразу отводит глаза.

Трусливо и униженно.

— Если ты опоздаешь на слушание, мы начнем без тебя, — бурчит он мне и, не дожидаясь ответа, проходит внутрь.

Я все еще чувствую взгляд Яшкина на себе.

— Мне пора, — говорю, не глядя на него.

— Удачи вам, Ксения, — желает он и открывает мне дверь.

Я благодарю кивком и прохожу в здание суда. Он идет за мной, но не со мной. В груди все еще горячо от его слов. Но я смотрю вперед, на дочь, которая ждет меня.

Она разглядывает его с интересом, а потом хмыкает себе под нос, будто поймала нас на чем-то. Я понимаю, что снова заливаюсь краской смущения. Черт!

— Это частный детектив, он мне помогал, — тороплюсь объяснить ей, кто он и почему здесь.

— А я ничего не спрашивала, — говорит она с такой хитрой ухмылкой, что мне хочется одновременно смеяться и сквозь землю провалиться.

Улыбаюсь, качая головой. Но на сердце тепло. От того, что мы снова можем шутить друг с другом.

Наконец нас приглашают в зал. Я выдыхаю и, входя в дверь, которую вновь придерживает для нас Алексей, останавливаюсь, вспомнив:

— Алексей, мне нужно кое-что вам сказать. Не уходите, пожалуйста, после слушания.

— Конечно, — кивает он.

Иду к своему месту следом за Алисой, продолжая ощущать его взгляд на себе.

Машинально обвожу взглядом зал, переглядываюсь с Алисой. На Андрея не смотрю — мне хватило его убийственных взглядов.

Судья зачитывает требования моего иска и того, что встречно подал Невоструев. Соглашается, что условия для проживания несовершеннолетнего у обеих сторон примерно равны — никаких преимуществ в бытовом или материальном плане.

И тогда звучит вопрос, которого еще вчера я боялась больше всего, но и сейчас сердце почему-то екает:

— Алиса Андреевна, с кем из родителей вы предпочли бы остаться?

Секунды превращаются в вечность. Я слышу, как в груди стучит сердце. Алиса встает и смотрит прямо на судью.

— Я хочу жить с мамой. Только с ней. С отцом у нас очень плохие отношения с недавних пор. И если меня оставят с ним, я просто сбегу.

Я едва не подпрыгиваю на скамейке. Оборачиваюсь на Петра Валерьевича, опасаясь, что ее заявление может повредить благополучному исходу. Но решение судьи закономерно:

— С учетом выраженного желания несовершеннолетней, ее возраста и достаточной степени осознанности, суд постановляет определить место жительства Алисы Андреевны с матерью. Встречи с отцом — по предварительной договоренности и исключительно по желанию несовершеннолетней. В случае несогласия — только в присутствии матери, до наступления совершеннолетия.

Дальше я почти ничего не слышу. Мозг, оглушенный, фиксирует только самое главное. Все. Это конец. Нет, не конец — начало. Новое, но такое правильное.

Когда все закончено, тянусь к дочери, и она сама кидается мне на шею. Мы обнимаемся, и я даже не вижу, как выходит из зала Невоструев.

Бог с ним…

Когда мы выходим на улицу, я выпускаю ее руку.

— Иди в машину, хорошо? Я догоню через минуту.