— Мы, кажется, говорили о выборе, — напоминаю я, все ближе склоняясь к земле, начиная ощущать почти у самых ноздрей запах горелой почвы.

Пора решать, на что тратить последние силы.

Тео в приоритете.

Все остальное не имеет значения.

— Да, вы правы, Рен, — словно очнувшись от дремы воспоминаний, кивает Бенуа. — И я открою вам на это глаза. Понимаете, с одной стороны, я бы должен проследить за всем непредвзято и добиться равновесия двух миров, а в данной ситуации это означает распространение Грани на пространство изнанки и реальности живых. Но знаете, что еще вложил Кельвин в свое детище? Человечность. У магов ее в принципе не было. Мы всегда поступали в соответствии с законами логики и правильности ситуации. А Кей заставил всех своих созданий поступать в соответствии с гармонией души и разума. И я, как и все остальные, вынужденные — и не очень — здесь находиться, прикипел к миру. Видите, у меня даже есть нефилимы, которых я считаю своими родными, — значит, Агнес все-таки не внучка, хоть и называет его дедом, облегченно думаю я. — И мне бы не хотелось, чтобы все они пропали при свершении справедливости. Поэтому придется осветить все варианты, возможные в вашем случае. Не смотрите на Доминика, — тут же добавляет Бенуа. — Он свой выбор сделал. Впрочем, я думаю, он и сам уже говорил вам об этом. Так вот, о чем это я, Рен…

Я заинтересованно смотрю на него, продолжая откашливаться, и чувствую, как душа Элеоноры в груди начинает нервничать. Плохо… очень плохо! Осталось совсем мало времени на то, чтобы вернуть ее в тело и не погибнуть самой. Бросаю взгляд на Тео, который продолжает следить за мной, и начинаю преодолевать последний метр, оставшийся между нами.

— Если вы сейчас передадите душу господину Кейну, то погибнете, — продолжает, между тем, Бенуа. — Ирис последует за вами — его душа несовместима с этим миром, его создавали для изнанки, и он с самого перерождения умирает, пусть медленно, но верно. На той стороне ваши души приведут изнанку в состояние бомбы замедленного действия, которая, рано или поздно, взорвется. Вы должны понимать, что мир без возможности перерождения душ — это мертвый мир. То есть, вслед за изнанкой исчезнет и реальность.

Есть второй вариант: вы можете оставить душу нефилима себе, омолодиться за ее счет, покинуть измерение, например, с целью обучения в нашей школе. Но тогда мир снова погибнет, поскольку останется без одной из запонок. Я бы хотел предложить вам еще одно решение проблемы.

— Какое же? — хрипло спрашиваю я, не видя особой альтернативы.

— Вы можете объединиться с ирисом, согласившись принести в мир абсолютно новое существо, обладающее магией жизни и смерти. Этот ребенок станет поистине великим Творцом, способным вернуть в новом витке развития всех, кто погибнет в этом мире, Рен. И вы, и Тео, и мои бедные внучки — все смогут ходить по новой земле в абсолютно ином измерении. И не будет больше гнева и боли. Не будет опостылевшего вам выбора. Не будет ничего из того, что вам пришлось пережить, что вы так отчаянно презираете.

Безумец. Несчастный безумец, думается мне. Мир не спасти, даже если я выберу ириса. Из последних сил смотрю в ту сторону, где лежит Доминик, и замечаю полный отчаянья взгляд, обращенный к Сури. А ведь он, кажется, только начинает понимать, что такое любовь. Как же я могу лишить его возможности разобраться в этом?

Вспоминаю разговор, который когда-то состоялся у нас с Тео. Сейчас я целиком и полностью согласна с ним: не хочу такого выбора, из-за которого погибнет все, что мне дорого и привычно. Хочу остаться в замершем мгновении, в котором вокруг любящие люди, каждое утро восходит солнце, каждую ночь — луна, означающая бесконечное время рядом с любимым человеком. Я хочу именно этого!

И тут догадка осеняет меня. Я изумленно смотрю на Тео, на Хани, лежащую в достаточном отдалении от Сури и Доминика, снова на Бенуа… И начинаю сдавленно смеяться. Маг равновесия непонимающе смотрит на меня:

— В чем дело, Рен? Что вас так рассмешило?

— Константин, — с трудом выговаривая слова, хрипло произношу я. — Знаете, я, наверное, не смогу вам помочь, — непонимание на его лице сменяется недоумением:

— Что вы несете?

— Я уже сделала выбор, — победно заявляю я, падая на спину и начиная злорадно хохотать. — Знаете, это произошло в ту самую ночь, когда ушли за Грань мои родители.

Да. Именно тогда, когда я дала себе слово помогать людям, во что бы то ни стало. Это и было моим выбором. И сейчас на меня находит такое облегчение, что, наконец, все встает на свои места. Я даже ощущаю, как за спиной раскрываются невидимые крылья. Я свободна! Напряжение уходит смехом сквозь кашель и хрипы. Из последних сил переворачиваюсь, доползаю до Тео, смотрю в глаза самой Тьмы и тихо шепчу:

— Помоги Доминику выжить. И дождись меня. Пожалуйста! — целую своего ангела в полураскрытые губы, ощущая, как чужая душа покидает мое тело.

В следующее мгновение происходит одновременно несколько событий.

Горестно стонет Бенуа, понявший, что я послала его далеко и надолго.

Оживает с душой Норы в руках Тео, выдыхая что-то вроде «нет, Рен, не смей!», и…

Да, я умираю.

Об этом возвещает раздавшийся над руинами школы одинокий женский крик. Я с удивлением угадываю в нем свой сорвавшийся голос. Наверное, это больно — вот так расставаться с телом навсегда. Но я ничего не чувствую. Я словно парю над поверхностью, отмечая, как склонился над моим телом Теодор и пытается читать заклинания из книг по некромантии.

Милый, не надо, ничего уже не выйдет.

Это мой выбор, и я не могла поступить по-другому.

Человеческая жизнь для меня — величайшая в мире ценность.

Жаль, что не удалось вдоволь насладиться друг другом. Жаль, что умерла и не смогу наблюдать за тобой дальше. Но теперь мы с ирисом по разные стороны Грани, и я уверена, ты найдешь способ оставить ему жизнь. Я хочу, чтобы вы оба жили.

Спасите Сури.

Позаботьтесь о Хани.

Мне кажется, я не так много прошу, как ты думаешь?

Люблю тебя. Жалею, что не смогла сказать этого еще раз. Боюсь, что теперь ты мне уже не поверишь и обвинишь в том, чтобы я ждала подходящего случая, чтобы оставить тебя одного. И не встретиться ведь с тобой за Гранью, не объяснить толком ничего: теперь я даже проекцией на изнанку не попаду. Только сгусток останется от некогда жившей в иной реальности ходящей.

Чувствую, как связь с миром живых истончается, и больше не противлюсь судьбе.

Я готова.

Я сделала все, что хотела.

Жалею?

Да, пожалуй, но спасение того стоило. Прощайте…

— Рен, ты опять увлеклась и заснула… — раздается над ухом немного укоризненный голос Кларис. — Просыпайся.

Я улыбаюсь во сне. Она всегда так делает, когда я засыпаю над книгами, сидя в библиотеке до самого вечера. Открывать глаза не хочется, мне легко и хорошо. Что еще нужно для счастья?

Кажется, я задаю правильный вопрос.

Для счастья нужно ощущение мягких кудрей под ладонями, хитрая улыбка и сводящие с ума поцелуи. Объятия, которые заменили мне дом. Для счастья мне нужен один несносный архангел, который лишился крыльев ради меня.

Я выныриваю из сладкого забытья, резко открывая глаза, и поднимаюсь со стопки книг, на которых лежала. Кларис? Что она тут делает? Что тут делаю я? Смотрю на мягкое лицо хранителя библиотеки и замечаю — что-то не так.

А потом понимаю.

— Недобор образа. Глаза. Ты забыла об оттенке «кофе с молоком», — я наблюдаю, как черты милого лица заостряются, являя взору уже не скромную и строгую женщину преклонного возраста, а деструктора нашей реальности.

Того самого, что поместил меня в состояние стазиса на долгую тысячу лет. Как удобно, однако, было следить за мной в образе Кларис. Никогда бы не догадалась.

— Прости. Торопилась. Ненавидишь? — без предисловий спрашивает аннигилятор.

Я ненадолго задумываюсь. Возможно. В другой жизни, наверное, я бы так и сделала. Но в этой у меня было детство, подаренное Мартой и Гансом. Дружба с Осирисом и девочками. Покровительство Боно и Агазона. Я, наверное, счастлива. А еще у меня появился Тео!