Когда я вернулась, Захария стоял посреди гостиной, баюкая Херувим на руках и почесывая ей грудку. Она повернула головку в мою сторону, и я поджала губы.

— Ну ты и провокатор, — сказала я.

— Я или кошка? — спросил Захария.

— То, что тебе пришлось уточнять, уже о многом говорит.

Я подошла к нему и забрала Херувим, подняв ее на уровень глаз.

— Веди себя хорошо с Коко, — сказала я, поцеловала ее в макушку и опустила на подлокотник дивана.

Я накинула мех на плечи и последовала за Захарией к двери. Выйдя на террасу, я заметила, что уличные фонари мигают. Это было жутко, и темнота вкупе со спертым воздухом только усугубляли положение. Мне почти хотелось, чтобы снова пошел дождь. Может, это сняло бы напряжение.

— Это происходит весь день, — сказала я.

— Наверное, это твоя мать, — отозвался Захария. — Высасывает всю энергию для своей гребаной вечеринки.

Я рассмеялась, но поплотнее запахнула манто. По коже пробежал холодок, и мне не терпелось оказаться в теплом салоне внедорожника Захарии.

Он придержал для меня дверь, и я скользнула внутрь.

— Добрый вечер, мисс Левиафан, — сказал Феликс, оборачиваясь ко мне. Он тихо присвистнул. — Ну разве вы не загляденье?

Мое лицо потеплело от его слов, и я улыбнулась.

— Спасибо, Феликс.

— Не стоит благодарить за правду, — ответил он, когда Захария сел в машину с другой стороны.

— Ты знаешь, куда ехать, — бросил Захария, хотя энтузиазма в его голосе было не больше, чем у меня.

— Да, сэр, — отозвался Феликс, прибавив громкость музыки, которая заполнила салон тоскливой, почти неземной мелодией.

— Как Габриэль? — спросил я.

— Трудно сказать, — ответил Захария.

Я взглянула на него и обнаружила, что он смотрит на меня.

— А ты как? — спросил он.

— В порядке, — ответила я, хотя и сама понимала, что эта ложь прозвучала совершенно неубедительно.

Правда, с которой мне не хотелось сталкиваться, заключалась в том, что мне было страшно, и дело было не только в клинках, демонах и богах за вратами.

Сегодня вечером я, по сути, подставляла себя под расстрельную команду из откровенного осуждения и завуалированных комплиментов в том самом месте, где зародились и щедро взращивались мои психологические травмы.

Не имело значения, насколько сильно я изменилась или какой храброй себя чувствовала. В доме родителей я снова становилась ребенком, израненным и отчаянно жаждущим любви.

Пока мы ехали на север по улице Процессий, я смотрела в окно. Время от времени свет моргал. Возможно, в словах Захарии о том, что мать пожирает все доступное электричество, была доля правды. Подобное случалось и раньше, но обычно во время непогоды. Я даже не знала, почему меня это так тревожит. Просто это казалось очень плохим предзнаменованием.

Я сглотнула ком в горле, когда внедорожник притормозил, уткнувшись в вереницу машин, которые медленно ползли к холмам Хирама. Дом моей семьи притаился на самой вершине этих извилистых, узких дорог, в окружении вековых дубов и белых сосен.

Я не скучала по жизни, которая у меня здесь была, но были вещи, которые я любила — например, деревья и запах земли после дождя. То, что я принимала как должное, даже не допуская мысли, что люди в других районах живут без этого. Лишь позже, переехав в Ниневию, я узнала от Захарии о вырубке лесов в его районе одним из его прапрадедушек.

У него были на то причины: им требовалась древесина для предприятий, жилья и мебели. Затем понадобились более широкие дороги и место для строительства новых клубов и отелей.

Рассказывая о планомерном уничтожении своего района, он одновременно разрушил и магию моего.

«Ты думаешь, люди строят дома вокруг всех этих красивых деревьев у вас на холме?» — он тогда рассмеялся над моим невежеством. — «В Хираме нет ни единого уголка, который бы не был создан искусственно, чтобы выглядеть так, как он выглядит сейчас.»

Нас учили другому. Но теперь, когда мне промыли мозги в обратную сторону, все обрело смысл. Хирам был районом, ближайшим к Эдемскому саду. По умолчанию это означало, что там могли жить лишь самые благочестивые, но это также означало, что ландшафт должен был отражать эту близость.

Что бы это сказало о Боге или святыне, если бы район, ближайший ко злу, оказался красивее?

Ирония заключалась в том, что если Саира говорила правду, то именно Ниневия была ближе всего к истинной божественности.

Я сделала вдох, пытаясь ослабить нарастающее в груди давление по мере нашего приближения, и тут почувствовала прикосновение Захарии. Сначала легкое поглаживание по внутренней стороне руки, когда он попытался переплести свои пальцы с моими. Волна жара бросилась к моему лицу и тут же отступила. Это пьянило и доставляло удовольствие так, как не могли другие, более эротичные вещи.

Я посмотрела на него.

— Я с тобой, — произнес он.

Его тихий голос вызвал еще один прилив приятного тепла к поверхности моей кожи.

— Знаю, — ответила я.

Мы смотрели друг на друга, и между нами нарастало тихое напряжение. Оно пробудило во мне желание тех самых, более эротичных вещей, поэтому я отвела взгляд. Сегодня мне и так сполна достанется отвержения, и я не хотела получить его еще и от того единственного человека, который постоянно спасал меня от бури.

Я поняла, что мы почти на месте, когда Феликс убавил музыку и посмотрел на нас в зеркало заднего вида.

— Если вы правда не хотите там оставаться, я могу сдать назад и случайно сбить кого-нибудь из вас. Бам! Идеальный повод уехать.

— В этом нет необходимости, — ответил Захария. — Но далеко не уезжай.

Я нутром чуяла, что к концу ночи мы еще пожалеем, что не согласились на его предложение.

Захария выпустил мою руку, когда Феликс остановился, и я натянула перчатки.

Ожидавший лакей открыл дверь со стороны Захарии. Он вышел, задержавшись, чтобы застегнуть пиджак, а затем протянул мне руку. Я оперлась на нее, позволяя ему помочь мне выйти из машины, но когда я встала на ноги, он не сдвинулся с места.

— Нужно что-то поправить? — спросил он.

— И с каких это пор ты стал таким джентльменом?

Хотя я и дразнила его, он не улыбнулся.

— Я спрашиваю не из вежливости.

Я раздвинула манто и вернула на место соскользнувшую тонкую бретельку платья, затем провела руками по бедрам и животу, разглаживая ткань. Закончив, я подняла глаза на Захарию. Судя по горящему взгляду, у меня возникло ощущение, что он отследил каждое мое движение.

Я изогнула бровь.

— Кажется, теперь твоя очередь, Захария.

Он улыбнулся, обнажив зубы. Любой, кто на нас смотрел, наверняка бы подумал, что я сказала что-то забавное, а не намекнула на то, что у главы семьи Зареф на меня стояк.

Он отошел в сторону, и я впервые за долгое время по-настоящему разглядела дом своего детства. Это был величественный особняк, утонченное сочетание острых углов и закругленных линий. После долгих лет жизни здесь дом стал казаться мне маленьким, но лишь потому, что я выросла, а вещи, от которых мне приходилось прятаться, стали больше.

Я верно угадала планы матери воплотить в жизнь тему «вечера под звездами». На деревьях вокруг нашего дома висели сотни мерцающих огоньков, не испорченных желтоватым свечением уличных фонарей.

Захария предложил мне руку, и хотя мне не требовалась помощь, чтобы преодолеть три короткие ступеньки к парадной двери родителей, я все равно ее приняла.

Это не было тем интимным прикосновением, что мы разделили в темном салоне внедорожника, но то, как его пальцы обхватили мои, давало мне опору в месте, где я чувствовала себя оторванной от реальности.

Захария посмотрел на меня, прежде чем мы переступили порог.

— Задай им жару, любовь моя, — сказал он, и та часть меня, которую могли ранить неодобрительные взгляды и жестокие слова, задержала дыхание и исчезла. И как раз вовремя, потому что с нашим появлением гул тихих разговоров, эхом разносившийся по фойе, стих.