Палец завис над экраном. Влад молча сжал её свободную руку.

– Да, мам?

– Лика... – голос мамы дрожал. – Лика, доченька, это правда? По телевизору показывали... Про твоего Стаса. Про суд, про какие-то записи... Почему ты мне ничего не сказала? Почему?

Лика закрыла глаза.

– Боялась, мам. Боялась, что ты скажешь терпеть.

На том конце повисла тишина. Долгая. Лика слышала, как мама тяжело, прерывисто дышит в трубку, и уже приготовилась к упрекам.

– Я тридцать лет терпела, – наконец тихо сказала мама. – С твоим отцом. Думала, так надо. Думала, это и есть семья. – Она всхлипнула. – Не надо было, Лика. Ни мне, ни тебе. Слышишь? Я тобой горжусь.

Лика не смогла ответить. Слезы, которые она не выпустила ни в суде, ни в коридоре, ни на ступенях, вдруг хлынули сами. Влад обнял её за плечи, и она уткнулась ему в куртку, прижимая телефон к уху.

– Приезжай, – сказала мама. – Слышишь? Приезжай летом. И художника своего привози. Того, про которого по телевизору говорили, что он тебя из горящего дома вынес.

– Не из горящего, мам, – Лика рассмеялась сквозь слезы. – Там просто была дымовая шашка.

– Всё равно привози. Посмотреть хочу, что за человек.

Когда она положила трубку, Влад вопросительно поднял бровь.

– Нас зовут в гости, – Лика вытерла глаза тыльной стороной ладони. – Летом. Готовься. Мама будет тебя очень долго разглядывать. И кормить пирогами. Много.

– Пироги я переживу, – серьезно сказал он. – Главное, чтобы она не попросила меня приготовить яичницу.

Лика рассмеялась – громко, свободно, так, как не смеялась, кажется, никогда. Она достала из сумки рисунок с птицей и еще раз посмотрела на корявые печатные буквы: «Для Лики. Лети».

Над крышами домов, над шумным июньским городом, над серым зданием районного суда кружила стая голубей. Лика подняла голову и долго смотрела, как они набирают высоту.

Потом взяла Влада за руку, и они пошли вниз по ступеням.

Глава 18

Шесть месяцев спустя.

Зал «Галереи Соболева» был залит мягким, почти осязаемым светом. Воздух здесь не пах дорогими духами инвесторов или стерильной чистотой пентхаусов. Он пах свежим холстом, терпким черным кофе и тем особым предвкушением, которое бывает только на открытии по-настоящему честных выставок.

Влад восстановил это имя ровно через восемь лет после того, как его отняли. Вывеска над входом была точной копией старой – он нашел её на чердаке у родителей, завернутую в мешковину.

Лика стояла в глубине зала, поправляя воротник простого белого льняного платья. На её шее больше не было бриллиантов – только тонкая серебряная нить с маленьким кулоном в виде пера. Она смотрела на центральную работу экспозиции – ту самую, что родилась на бетонной стене в лофте, а теперь обрела новую жизнь на огромном триптихе.

Картина называлась «Выход». На ней больше не было клетки. Только вихрь цветов, переходящий из глубокого индиго в ослепительный золотой, и очертания человеческой фигуры, которая буквально растворялась в этом свете, становясь его частью.

А рядом с триптихом, на отдельной белой стене, висел маленький лист в простой деревянной рамке. Неровная карандашная птица с распахнутыми крыльями, которые не помещались в рамку. Табличка под ним гласила: «Сергей Соболев. Лети». Лика настояла, чтобы этот рисунок висел рядом с её работой. Не ниже. Рядом.

Сам Сергей Ильич сидел в кресле у окна, и мама Влада держала его здоровую руку. Каждый раз, когда кто-то из гостей останавливался перед маленькой рамкой, он чуть заметно улыбался уголком рта.

– Волнуешься? – теплые руки легли ей на талию, и Лика невольно расслабилась, откидываясь назад, на крепкую грудь Влада.

Он изменился. Сменил потертую кожаную куртку на темный пиджак, но в его глазах всё еще плясали те же чертята, что и в их первую встречу. Шрам на губе почти зажил, став лишь напоминанием о той ночи в «Убежище».

– Немного, – призналась Лика, поворачиваясь к нему. – Кажется, что я стою здесь без одежды. Все эти люди... они смотрят не на холсты, они смотрят в мою душу.

– Твоя душа – это лучшее, что я когда-либо видел, – Влад коснулся её носа своим. – И поверь, они в восторге. Сёма только что сказал, что половина работ уже забронирована. Даже те, что ты еще не дописала.

Лика улыбнулась. Сёма Рябинин, их «цепной пес» и спаситель, сегодня был в ударе. Он расхаживал среди гостей, умудряясь одновременно пить шампанское и консультировать кого-то по телефону. Дело Стаса Каменского стало процессом года. Подделка подписей, махинации с фондом, угрозы... Его империя рассыпалась, как карточный домик. Сейчас Стас находился под домашним арестом в ожидании окончательного приговора, лишенный связи, активов и, самое главное, своей свиты.

– Знаешь, – тихо сказала Лика, глядя на гостей. – Я иногда просыпаюсь по ночам и проверяю, открывается ли дверь на балкон. До сих пор не могу поверить, что ключ – в моей руке.

– Теперь ты сама выбираешь, какие двери открывать, – Влад сжал её ладонь. – Кстати, о дверях. Я тут подумал... Тот заброшенный ангар на набережной, о котором мы говорили. Владелец согласился на аренду. Там света в три раза больше, чем в моем лофте.

Лика рассмеялась, и этот смех был чистым, как звон хрусталя.

– Ты предлагаешь мне открыть совместную студию?

– Я предлагаю тебе жизнь, полную красок, Лика. Без контрактов, без обязательств «быть идеальной». Только ты, я и бесконечные холсты.

К ним подошел официант с подносом, но Лика лишь покачала головой. Она чувствовала себя опьяненной без вина. Опьяненной свободой, которую она когда-то считала невозможной роскошью.

В дверях галереи появилась Нина, её бывшая горничная. Она выглядела помолодевшей, в нарядном костюме. Теперь она управляла тем самым кафе, где Лика расписывала стены, а её дочь этим летом окончила институт с красным дипломом. Нина подошла к Лике, молча взяла её за руки и просто кивнула. Слов не требовалось. Они обе знали цену этой победы.

Когда вечер подошел к концу и последние гости разошлись, Влад подошел к выключателю.

– Оставим одну лампу? – спросил он.

– Нет, выключай всё. Пойдем домой.

Они вышли на улицу. Вечерний город дышал прохладой и шумом машин. Лика вдохнула этот воздух полной грудью. Она больше не боялась теней. Она больше не оглядывалась назад.

Они шли по набережной, взявшись за руки, и Лика знала: завтра утром она снова возьмет в руки кисть. И на этот раз на её картине не будет ни одной черной линии. Только свет. Тот самый свет, который она нашла в себе, когда решилась сделать первый шаг в неизвестность.

Лика Каменская осталась в прошлом. Теперь была Лика Томина. И это было самое прекрасное имя в мире.

Конец