Стас отключился. Лика сидела в темноте, обхватив плечи руками. Она смотрела в окно, где огни большого города казались холодными искрами в черной пустоте. Война началась. И теперь она была не одна в этом капкане. Она втянула в него человека, который единственный протянул ей руку помощи.

Глава 7

Проверки не пришли ни на следующий день, ни через день.

Это было хуже всего. Лика просыпалась от каждого шороха за окном, от каждого хлопка автомобильной двери у ворот, от визга тормозов на дороге. Каждое утро она спускалась в зал, ожидая увидеть людей в форме и бумажные ленты на дверях. Но в лофте было по-прежнему шумно, пыльно и буднично: визжала болгарка, Саныч ругался с электриками, кто-то включал радио, и из динамика неслось что-то старое и бодрое.

– Он не торопится, – сказал Сёма по телефону на исходе вторых суток. Лика слышала, как он щелкает зажигалкой. – Срок по его уведомлению истек сегодня в полдень. Ни иска, ни звонка, ни приставов. Тишина.

– Это ведь хорошо? – с надеждой спросила Лика.

– Это очень плохо, Анжелика Андреевна. Когда Каменский молчит, он целится. Он хочет, чтобы вы сидели и ждали. Чтобы прислушивались к каждой машине. Чтобы вы сами себя измотали раньше, чем он нанесет удар.

Лика посмотрела на свои руки. Пальцы мелко дрожали. Стас знал её слишком хорошо.

– И что мне делать?

– Работать, – неожиданно мягко сказал Сёма. – Писать свою стену. Это лучшее, что вы можете ему показать.

И она работала.

Стена менялась с каждым часом. Черные прутья клетки, прорисованные в первые дни, налились цветом, стали объемными, тяжелыми, будто настоящий металл. В них появились трещины – алые, раскаленные, словно металл плавился изнутри. А в центре, там, где на фанерном эскизе было лишь одно крыло, начала проступать птица. Пока только намеком: изгиб шеи, рваный край пера, отблеск оранжевого.

Влад теперь почти не уезжал на объекты. Лика подозревала, что это не случайно, но не спрашивала. Он появлялся рядом, когда ей нужно было передвинуть леса, молча подавал банку с краской, которую она только собиралась попросить, и уходил, когда чувствовал, что ей нужно побыть одной. Он умел молчать так, что это молчание не давило. Пять лет рядом со Стасом тишина в доме означала угрозу. Здесь тишина означала покой.

Рабочие быстро привыкли к «барышне на стремянке». Саныч каждое утро притаскивал ей пирожки, которые пекла его жена, и строго следил, чтобы она съела хотя бы два. Молодой электрик Димка, рыжий и веснушчатый, однажды робко попросил нарисовать ему эскиз татуировки, а когда получил листок с волком, ходил счастливый до самого вечера.

– Ты их всех приручила, – заметил Влад, глядя, как Саныч заботливо поправляет под стремянкой страховочный мат.

– Я просто с ними разговариваю, – пожала плечами Лика. – Стас никогда не разговаривал с теми, кто на него работает. Он считал, что это ниже его достоинства.

– А ты считала иначе?

– А я была одной из них, – тихо ответила она. – Просто в красивом платье.

На третий вечер выяснилось, что Влад совершенно не умеет готовить.

Лика спустилась на кухню в жилом блоке и обнаружила его у плиты в облаке дыма, с выражением полного отчаяния на лице. В сковороде догорало нечто, что когда-то, видимо, было яичницей с колбасой.

– Не смотри, – мрачно сказал он. – Это позор.

– Это преступление, – поправила Лика, отбирая у него сковородку. – У тебя есть макароны?

Нашлись макароны, банка томатов, головка чеснока и засохший кусок пармезана, о существовании которого Влад, кажется, даже не подозревал. Лика колдовала над плитой, а он сидел на высоком табурете, подперев голову рукой, и смотрел на неё так, будто она творила какое-то волшебство.

Пять лет она готовила для Стаса. Утка с апельсинами, ризотто с трюфелем, тартар из лосося – всё по рецептам из ресторанов, куда он её водил, всё безупречно. И за пять лет он ни разу не сказал «вкусно» так, чтобы это прозвучало как благодарность, а не как оценка экзамена.

Влад съел свою тарелку пасты за три минуты и молча протянул её за добавкой.

– Это лучшее, что я ел за последний год, – серьезно сказал он. – Если вдруг передумаешь быть художником, я открою тебе ресторан.

Лика рассмеялась. И вдруг поняла, что за последние три дня смеялась больше, чем за последние три года.

Ночью ей не спалось. Она вышла на металлический балкон второго яруса и обнаружила, что Влад сидит там на полу, свесив ноги сквозь перила, и смотрит вниз, на её стену, подсвеченную одиноким дежурным прожектором.

– Тоже не спится? – спросил он, не оборачиваясь.

Лика села рядом. Металл был холодным даже сквозь джинсы. Внизу, в полумраке, птица на стене казалась живой – будто она уже наполовину вырвалась и вот-вот взмахнет крылом.

– Влад, – она помолчала, собираясь с духом. – Ты сказал, что у тебя со Стасом старые счеты. Какие?

Он долго не отвечал. Лика уже решила, что зря спросила, когда он наконец заговорил – тихо, ровно, будто пересказывал чужую историю.

– У моего отца была галерея. Небольшая, в старом особняке в центре. «Галерея Соболева». Он открыл её, когда мне было семь, на деньги от продажи нашей дачи и маминых сбережений. Двадцать пять лет он возил туда молодых художников, которых никто не брал. Половина из тех, кого сейчас называют звездами, впервые выставлялись у него.

Влад говорил, глядя на стену, и Лика видела, как в полумраке напряглась его челюсть.

– Восемь лет назад здание понравилось одному застройщику. Отец не хотел продавать. Тогда застройщик нанял молодого, очень голодного адвоката, который только начинал строить себе имя. Этот адвокат за полгода нашел у отца «долги», которых никогда не было. Поддельные расписки, задним числом оформленные займы, свидетели, которых отец в глаза не видел. Суд. Банкротство. Галерею продали с торгов за копейки – тому самому застройщику.

– Стас, – прошептала Лика. Это был не вопрос.

– Стас Каменский. Это было его первое громкое дело. С него началась его карьера.

Лика вспомнила, как Стас однажды, в самом начале их отношений, рассказывал о «деле, которое сделало его имя». С гордостью. С улыбкой. Как о блестящей шахматной партии. Ей тогда даже в голову не пришло спросить, кто сидел по другую сторону доски.

– Что стало с твоим отцом?

– Его разбил инсульт. Прямо в зале суда, когда зачитали решение. – Голос Влада не дрогнул, но пальцы, сжимавшие перила, побелели. – Он выжил. Живет с мамой за городом. Правая сторона почти не двигается, говорит с трудом. Но знаешь, что он сделал, когда научился заново держать ложку? Попросил у мамы карандаш. И начал рисовать левой рукой.

У Лики перехватило горло. Она не знала, что сказать, и поэтому просто накрыла его руку своей. Его пальцы были ледяными.

– Я тогда учился на архитектора, – продолжил Влад. – Бросил всё. Пошел работать прорабом на стройки, потом начал скупать заброшенные цеха вроде этого. Восемь лет я строил свою сеть с нуля. Чтобы однажды открыть место, где будут выставляться те, кого никто не берет. Как у отца. Чтобы Каменский каждый раз, проезжая мимо, видел, что он не смог уничтожить то, ради чего жил мой отец.

Лика молчала. В голове складывалась картина – неприятная, болезненная, но честная.

– Значит, когда я написала тебе в четыре утра... – она осторожно убрала руку. – Ты увидел шанс отомстить. Жена Каменского, сбежавшая к его врагу. Это ведь идеальная месть, правда?

Влад наконец повернулся к ней. В темноте его глаза казались почти черными.

– Да, – сказал он просто. – Когда я увидел твое сообщение, первое, о чем я подумал, – это о том, какое лицо будет у Стаса. Не буду врать.

Лике показалось, будто её ударили. Она начала подниматься, но он поймал её за запястье. Не сильно – так, что она могла бы легко вырваться.

– А потом ты приехала, – продолжил он. – Села на грязный пол в вечернем платье, нарисовала углем на куске фанеры эту чертову клетку и сказала «нет» моим цветам. И я понял, что мне совершенно плевать, какое лицо будет у Стаса. Мне интересно, какое лицо будет у тебя, когда ты допишешь эту стену.