Лика долго смотрела на рисунок и не могла произнести ни слова. Горло сдавило.

– Он видел фотографии твоей стены, – тихо сказал Влад. – Мама показала ему в телефоне. Он смотрел на них полчаса. А потом попросил бумагу.

Лика бережно сложила рисунок и убрала в сумку. Туда, где лежали документы для суда.

– Поехали, – сказала она. – Не хочу опаздывать. Хоть раз в жизни я хочу прийти туда, где решается моя судьба, раньше него.

За эти три месяца изменилось почти всё.

Черная коробочка Димки оказалась ящиком Пандоры. Записи переговоров, которые Стас годами складывал на сервер в «Убежище» как страховку, превратились в его приговор. Голос Станислава Каменского, спокойно обсуждающий поддельные расписки, давление на судей, вывод денег через «Фонд Анжелики», – эти записи слушали следователи, прокуроры и, как шепотом рассказывал Сёма, даже кто-то очень высокий в Москве. Партнеры отвернулись от него за неделю. Сделка с «Северным» рассыпалась за две. Суды, которые он когда-то покупал, один за другим брали самоотвод.

Алина дала показания. Сёма сдержал слово: она проходила по делу свидетелем. После допроса она уехала к маме в Тверь и прислала Лике всего одно сообщение: «Мы квиты. Не пиши мне». Лика и не писала. Но иногда думала о женщине в серой толстовке и надеялась, что у неё всё будет хорошо.

Нину Лика нашла на второй же неделе. Теперь она работала администратором в том самом кафе, которое Лика расписывала, – владелец взял её по одной рекомендации «художницы». А когда Лика пришла её проведать, Нина впервые за три года назвала её просто по имени.

Обвинение в краже украшений развалилось само собой. Шкатулку с тридцатью двумя «похищенными» позициями нашли при обыске в «Убежище» – в том же сейфе за камином, рядом с оригиналами по «Северному». Обручальное кольцо с бриллиантом в два карата лежало сверху.

Стас третий месяц сидел под домашним арестом в своем пентхаусе. С электронным браслетом на щиколотке, без телефона, без интернета, без права видеться с кем-либо, кроме адвоката. В собственной золотой клетке, с панорамными окнами, которые не открывались ни на сантиметр.

Лика иногда думала, что это самое справедливое, что могло с ним случиться.

Зал районного суда оказался маленьким, душным и очень обыкновенным. Облупившаяся краска на стенах, скрипучие деревянные скамьи, пыльный фикус в углу. Никакого мрамора, никаких дубовых панелей. Лика почему-то думала, что конец её брака будет выглядеть торжественнее.

Стаса привели за пять минут до начала. Двое приставов по бокам. Он похудел. Безупречный костюм висел на нем мешковато, под глазами залегли тени, на висках проступила седина, которой Лика раньше не видела. Но спину он держал всё так же прямо. И смотрел на неё всё тем же взглядом – холодным, оценивающим, будто прикидывал её стоимость.

Только теперь этот взгляд её не пугал.

Рядом с ним сел Глеб – тот самый молодой юрист в сером костюме, который когда-то привез ей уведомление о «краже». Он старательно не смотрел в её сторону.

– Слушается дело о расторжении брака между Каменским Станиславом Аркадьевичем и Каменской Анжеликой Андреевной, – монотонно произнесла судья, немолодая женщина с усталым лицом и очками на цепочке.

Глеб поднялся первым.

– Уважаемый суд, сторона ответчика не возражает против расторжения брака. Однако мы настаиваем на применении пункта 4.2 брачного договора, согласно которому при расторжении брака по инициативе супруги она не имеет права ни на какое совместно нажитое имущество, включая...

– Уважаемый суд, – перебил Сёма, поднимаясь со своего места. – Сторона истца не претендует ни на какое имущество.

Глеб запнулся. Стас медленно повернул голову.

– Совсем? – судья поверх очков посмотрела на Лику. – Анжелика Андреевна, вы понимаете, что отказываетесь от любых претензий? На квартиру, загородный дом, счета...

– Понимаю, – Лика встала. Голос не дрожал. – Мне ничего не нужно от этого человека. Ни квартиры, ни дома, ни денег. Пусть всё остается ему. Он столько сил потратил, чтобы забрать у меня подарки. Пусть забирает. Мне нужно только одно.

– Что именно?

– Моя фамилия, – сказала Лика. – Я хочу вернуть свою девичью фамилию.

Судья что-то пометила в бумагах.

– Фамилия до брака?

– Томина. Анжелика Андреевна Томина.

Она произнесла это вслух – и вдруг почувствовала, как что-то тяжелое, многолетнее, соскальзывает с её плеч. Томина. Девочка из общежития. Студентка художественной академии, которая подрабатывала официанткой и рисовала по ночам. Она не была ею пять лет. И только сейчас поняла, как сильно по ней скучала.

Заседание длилось двадцать минут. Судья зачитала решение сухо, торопливо, будто опаздывала на обед. Брак расторгнут. Фамилия восстановлена. Имущественных претензий стороны друг к другу не имеют.

Пять лет её жизни уместились в двадцать минут и три страницы машинописного текста.

Когда она выходила из зала, в коридоре её окликнули.

– Лика.

Стас стоял у окна между двумя приставами. Один из них нехотя кивнул: минута, не больше.

Лика подошла. Не близко. На расстояние, которое сама выбрала.

– Ты думаешь, ты победила? – тихо спросил он. Без злости. Почти с любопытством. – Без меня ты никто, Лика. Через год ты будешь рисовать открытки за копейки в каком-нибудь подвале.

– Буду, – спокойно согласилась она. – Свои.

Он помолчал, глядя на неё так, будто пытался разгадать какую-то сложную задачу.

– Я дал тебе всё. Квартиру. Машину. Платья из Парижа. Положение в обществе.

– Нет, Стас, – Лика покачала головой. – Ты ничего мне не дал. Ты давал подержать. А потом забирал. Вместе с тем, кто держал.

Он вздрогнул. Едва заметно. Она поняла, что он узнал эти слова. И понял, от кого она их услышала.

– Я ведь любил тебя, – вдруг сказал он. – По-своему.

– Я знаю, – ответила Лика. – Именно поэтому я ушла.

Пристав тронул его за локоть. Стас еще секунду смотрел на неё, потом развернулся и пошел по коридору – прямой, худой, в мешковатом костюме, с браслетом на щиколотке, который проступал под брючиной. Он ни разу не оглянулся.

Лика смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. И с удивлением поняла, что не чувствует ни злости, ни торжества. Только тишину. Ту самую, правильную тишину, которая означает покой.

Влад ждал её на ступенях суда. Июньское солнце било ему в глаза, и он щурился, отчего у уголков глаз собирались те самые мелкие морщинки. В руках – два новых стаканчика с кофе. Видимо, первые он успел выпить, пока ждал.

– Ну? – спросил он.

– Томина, – сказала Лика. – Анжелика Андреевна Томина. Свободная женщина без квартиры, без машины и без счетов в банке.

– Звучит как начало отличной истории, – улыбнулся он.

Она взяла у него стаканчик, сделала глоток, поставила его на гранитный парапет. И забрала второй стаканчик из его руки – тоже поставила рядом.

– Эй, это мой...

Она не дала ему договорить. Встала на цыпочки, взяла его лицо в ладони – так же, как он когда-то держал её лицо посреди опечатанного лофта, – и поцеловала.

Это был совсем не тот поцелуй, который оборвал звонок на металлическом балконе три месяца назад. Тот был вопросом. Этот – ответом.

Влад замер на секунду. А потом обнял её так крепко, что у неё перехватило дыхание, и поцеловал в ответ – медленно, нежно, бережно касаясь губами, будто боялся спугнуть. Она чувствовала под пальцами тонкую неровную линию шрама в уголке его рта. И его улыбку.

Кто-то из проходивших мимо адвокатов присвистнул. Им было всё равно.

Когда они наконец оторвались друг от друга, Влад прислонился лбом к её лбу.

– Я три месяца ждал, – хрипло сказал он. – Думал, ты никогда не решишься.

– Я ждала, пока стану Томиной, – прошептала Лика. – Не хотела целовать тебя под его фамилией.

В её сумке завибрировал телефон. Новый, простой, купленный на её собственные деньги. Лика вытащила его и замерла.

«Мама».

Она не звонила маме почти полгода. Боялась. Боялась услышать то, что слышала всю жизнь: «потерпи, доченька», «все так живут», «не позорь семью». Боялась, что мама станет на сторону Стаса – успешного, богатого, правильного зятя.