— И… И что ты хочешь ему сказать? — проговорил Искандаров, нахмурившись и сверля меня внимательным взглядом.

— Еще не знаю, — солгал я.

— Что? Как это не знаешь? — удивился Горохов. — Прапор, ты чего? Того? Это как лезть к псу, который может бешеный, а может и нет!

— Просто доверьтесь мне, — покачал я головой.

— План выглядит ненадежным, — заметил Фокс скептически.

— Саня, — даже Громила напрягся. — Ты только не говори, что решил выдать какую-нибудь глупость. Уж лучше…

— Просто доверьтесь, — прервал его я.

Все замерли. Затихли.

— Скажите, — тихо прервал я всеобщее молчание. — Почему вы пошли за мной, когда я дезертировал?

Пограничники забеспокоились. Стали неловко, суетливо переглядываться. Но все до одного смолчали. Даже майор Искандаров молчал, ожидая развязки.

— Потому что вы мне доверились, — продолжил я. — Доверились и пошли следом, — я опустил взгляд. — И я вам за это благодарен, братцы. Благодарен так, что никогда в жизни не смогу подобрать слов, чтобы выразить эту благодарность.

Все молчали. Костерок мирно трещал. Приятно грел ноги.

— И единственное, о чем я прошу вас сейчас — это довериться мне, — я снова глянул на пограничников. — Сможете?

Они молчали. Взгляды их были опущены. На лицах плясали тени вперемешку с красными отсветами от костра.

— Да. Я смогу, — вдруг сказал Горохов.

Все, даже Искандаров, уставились на него.

— И я, — тихо ответил Фокс.

— Э-э-э-э-х, — Громила разулыбался. — Вы ж знаете, товарищ прапор — куда вы, туда и я. Вы в пекло — и я в пекло. И если уж идти под трибунал, то лучше всей веселой компанией!

Пограничники сдержанно рассмеялись.

— О-о-о-й, да иди ты в баню, — сказал при этом Горохов.

— Так, ясно, — вклинился Искандаров. — План у нас, худо-бедно, есть. И когда идем?

— Сейчас. Вы готовы, товарищ майор?

— Готов. А ты?

— Да.

— Ну так пошли.

Мы медленно, устало поднялись от костра. Погранцы с деланным задором пожелали нам удачи. А потом мы с Искандаровым отправились прочь, оставляя свет где-то позади.

— Вот ночка-то будет, — вздохнул Искандаров, глядя куда-то вперед.

— Товарищ майор, — позвал его я.

— М-м-м?

— Вопрос хочу задать.

— Ну давай.

— Так за кого ж вы тогда болели: за Спартак или за Динамо?

Оставив Селихова немного позади, Искандаров остановился у дома, где квартировал Савельев. Искандаров задержался на мгновение, поправил кепи и, набравшись решимости, постучал в дверь и шагнул внутрь.

Савельев сидел за невысоким, даже совсем крохотным чайным столом.

Керосиновая лампа отбрасывала на его лицо дрожащий желтоватый свет. Перед ним лежали бумаги — рапорты и протоколы, исписанные убористым почерком.

Он просматривал их, делал пометки карандашом. Когда Искандаров вошел, он поднял голову и отложил карандаш в сторону.

— Виктор Петрович, — проговорил Искандаров, закрывая за собой дверь. — Давайте начистоту.

Савельев указал на подушки, лежавшие прямо на укрытом ковром полу. Искандаров сел, положил руки на колени. Огонек в лампе беспокойно плясал, тени на стенах вздрагивали. Искандаров чувствовал, как ноет спина после долгого дня. Как чешутся старые шрамы от ожогов на руках.

Он выпрямился и заговорил.

— Я много думал, товарищ майор. Думал над вашими словами.

— Какими? — Савельев нахмурился.

— О Каримове.

— И что?

— Он мне нужен. А потому я вынужден сообщить, что забираю его. Соответствующие документы будут готовы к утру.

Савельев засопел. Потер переносицу.

— Так-т-а-а-к, — протянул он. — Интересно девки пляшут. Давайте проясним: мы с вами допрашивали Каримова по делу. Так?

Искандаров смолчал.

— Так, — кивнул сам себе Савельев. — Когда вы закончили разговаривать с ним, я приблизился и задал вам прямой вопрос. Помните?

— Да.

— Я все равно напомню, — продолжал Савельев. — Я спросил вас о том, станете ли вы привлекать Каримова к своему делу. И получил ответ, явно свидетельствующий о том, что вам он не интересен.

— Я не дал однозначного ответа, потому что имел недостаточно информации, — возразил Искандаров. — Теперь все изменилось.

Савельев усмехнулся. Усмешка вышла сухой.

— Вы же знаете, что это неправда, — сказал он. — Никакой новой информации вы не получали. Вы пришли сюда из-за Селихова, так? Пришли торговаться.

Савельев сузил глаза.

— Я знаю, что у вас с ним товарищеские, если не сказать, дружеские отношения. Знаю, что вы предвзяты в этом деле. Верно?

— Селихов и его люди принесли результат, — спокойно ответил Искандаров.

— Селихов и его люди — дезертиры! — Савельев даже привстал из-за стола, но сразу же опустился обратно. — И знают это. Майор Веденин их прикрывает. Всем это понятно! — Он подался вперед. — Они нарушили закон. Нарушили присягу, которую давали Родине. И что теперь? Вы встаете на их сторону?

— А вы не такой принципиальный, как о вас говорят, — холодновато заметил Искандаров.

— Что? — не понял Савельев.

— Вы охотно пользуетесь плодами дел преступников, товарищ майор. Вам не кажется, что это несколько… неправильно?

Савельев промолчал. Его пальцы забарабанили по столу. Искандаров заметил это движение и понял, что попал в точку. Савельев явно не любил, когда его обвиняли в непоследовательности. Но сейчас это было нужно, пусть Искандарову и не хотелось прибегать к такому приему.

— Каримов — вот он, — продолжил Искандаров. — Живой. Готовый давать показания. Уж не знаю, какие у вас личные с ним счеты, но вы сможете их свести.

— Из-за него погиб мой друг, — быстро бросил Савельев.

Искандаров поджал губы.

— Я вам соболезную.

— Да уж как-нибудь обойдусь.

Оба помолчали.

— И чего же вы хотите? Чтобы я отказался преследовать этих пограничников? — наконец спросил Савельев.

— Именно. Взамен получите Каримова, — сказал Искандаров. — Я не стану вам мешать ни в чем.

— А если я откажусь, стало быть, станете.

— Я имею право допросить его по моей линии, товарищ майор. И не знаю, сколько времени займет расследование. И не могу обещать, что именно вы получите Каримова, когда я с ним закончу.

Савельев снова засопел.

— Это низко. Вы покрываете дезертиров и…

— А вы мстите Каримову, прикрываясь законом. Это не низко? — резко прервал майора Искандаров.

Савельев ссутулился. Потер глаза, провел рукой по волосам.

— Кроме того, — продолжил Искандаров, — пограничники не могут считаться дезертирами, пока нет соответствующего судебного решения.

Савельев не ответил. Он долго смотрел на бумаги, разложенные на столике. Но Искандаров понимал — майор смотрит не на них, а сквозь них. Его взгляд был задумчивым и мрачным.

— Каримов — это только часть дела, — проговорил вдруг Савельев. — Дезертирство Селихова и его людей — другая часть. Если я закрою глаза на самовольное оставление части, что я скажу другим? Что можно нарушать присягу, пусть даже во имя благого дела? Что последующие заслуги нивелируют совершенное преступление?

— Вы ничего не скажете, — покачал головой Искандаров. — Майор Веденин, с которым вы не знакомы, недаром написал в своем рапорте то, что написал. Но…

— Но? — Савельев поднял на Искандарова потемневшее лицо.

— Но вы можете удовлетвориться тем обстоятельством, что они действовали в исключительных условиях, — ответил Искандаров. — Что их действия привели к захвату трех особо важных объектов. Что они рисковали жизнью и победили. Что они помогли вам добиться пересмотра дела Каримова. Так ваша совесть останется чиста.

Савельев молчал долго. Он просто сидел за столиком, опустив плечи, и смотрел на документы, сжимая и разжимая губы.

— Закон есть закон, — отрезал он наконец. — Если я начну делать исключения, завтра любой солдат решит, что он может уйти с поста, лишь бы у него была веская причина.

— Сложилось так, товарищ майор, — серьезно сказал Искандаров, — что Селихов — не любой солдат. И вы это знаете. Потому что слышали о «Пересмешнике».