— АХ-ХАА-РА! УБЕЙ МЕНЯ! — визжал Вака.

— Лучше бы ты умер там… вместо Руши, — проговорил Ранд. — Я помню каждое слово, сказанное тобой. Я слышал их постоянно. Всё время.

Сквозь боль и белую пелену Вака ощутил дыхание Ранда на своей щеке.

— Убей… меня… — молил он.

— Убью, — с этим словом на миг Вака ощутил облегчение. — Но прежде я хочу, чтобы ты чувствовал, как я вырезаю твою печень и сердце… Как я забираю твою силу… А после — отрежу твою голову и преподнесу Иву как дар верности. И тогда он даст мне всё, чего ты так желал.

К закату Ранд был у быстрой реки. Перед тем как перейти её, он забрался на одну из лиственниц и спрятал в ветвях лук и чехол со стрелами. Обвязал шкурой и привязал к широкой ветви. Снизу свёрток было не увидеть. С остальных сторон его скрывали густые ветви.

Перейдя через мост из жердей, он поднялся по склону, покрытому льдом и шипами. Трупов тут уже не было. Пошёл по стоянке, а в её центре пылал огромный костёр. Он чувствовал запах палёной шерсти и горящего мяса. Густой чёрный дым уходил высоко, к самым кострам предков. Огонь потрескивал, пожирая то, что ещё недавно было плотью.

Его рука крепко держала сбившиеся в колтуны, сальные волосы. Лицо их владельца было искажено в посмертной гримасе величайших мук. Ранд вошёл в круг мужчин, женщин и детей, обошёл костёр и остановился напротив юноши в белой шкуре. Он посмотрел ему в глаза и подумал, что он какой-то иной…

Но это было уже не важно, ведь он высоко поднял руку, держащую голову, и произнёс громко:

— ВАРМ-ОР МЁРТВ! — ни один мускул не дрогнул на его лице. Как и на лице юноши перед ним. — ЭТОТ ДАР ТЕБЕ — ТАН-ОР-АХ!

— Хороший дар, — услышал он в ответ.

С той ночи, когда с дымом и пламенем павшие отправились к кострам предков, прошло больше недели. И постепенно община оживала, сбрасывала гнёт боли и чувства потери.

Древний человек в полной мере способен испытывать все те же чувства, что и современный, но мир вокруг не даёт ему времени на скорбь и уныние. Тут всё просто: не сходил на охоту — община голодает. Да и запасы не бездонны.

К тому же погода благоволила. Дни стояли ясные, снег почти не шёл, но и не таял — морозец держался молодцом. Такое чувство, что в ту ночь небо выдало все свои запасы на ближайший месяц. И потому можно было неспешно вернуться к быту, восстановить потерянное и мягко приобщить к работе «безголосых».

Посовещавшись с «ветвями», мы разделили их на первое время между ранеными «листьями», которые ещё и близко не восстановились после боя, оттого и помощь распределялась согласно их обязанностям.

Только не все были готовы мириться с навязанной помощью…

— Ки-ки-ки!.. — со странным звуком Ака пыталась перетащить горшок с заготовленными за лето и осень злаками.

— Ака! Брось! — крикнул я, спеша к ней.

— Аф! Аф! — поддакивал Ветер у ноги.

— Ив, я дотащу, я уже могу! — буянила она и с пущей страстью пыталась оторвать горшок от земли.

— Брось, я сказал! — выплюнул я, а Ака мелкими шажками поволокла горшок, распрощавшись с надеждой поднять его.

Оказавшись рядом, я ухватился рукой за край горловины горшка. И только тогда Ака отпустила.

— Бросила-бросила! — подняла она руки, словно была поймана на месте преступления. — Но я правда сама! Ты и так постоянно помогаешь! И на охоту ходишь!

Девушка едва не плакала, глаза блестели влагой. Она упорно продолжала пытаться тянуть всё на себе и рьяно мешала помогать. Даже Белк пытался объяснить: «У тебя же рука не зажила. А ты и не даёшь ей. Вождь сказал, что поможет — пусть поможет. Я же на охоту не бегу, и тебе…» Только отвечала она: «Нет!» — и махала головой. В итоге даже Белку пришлось развести руками.

— Ака, птичка певчая… — После комплимента внимание девушки резко сфокусировалось. — Лапка у тебя ещё не зажила… И не нужно тягать горшки, туши мороженые, мешать лапке выздороветь. Где Нак, чего ему не скажешь? Пусть тяжёлое носит, а ты говори — куда, зачем, для чего. — Я углядел над головой Аки, как Нак уже спешил к нам через стоянку. — Ты же «рот»! Ветвь Ивы!

— Этот олень не знает! Рассыпал бы, как вчера похлёбку разлил! — махала головой Ака. — Посмотри, что мыши сделали! — Она тыкнула в горшок, где лежала старая шкура, служившая крышкой для горшка.

В шкуре виднелся неровный разрыв, явно за авторством грызуна. В последнее время они всё активнее наступают одновременно с тем, как растут наши запасы. Эта напасть хоть и приобретёт масштаб лишь с оседлостью, но досаждать древним людям начала ещё задолго до этого. Благо пока это не домашние мыши или крысы — они станут спутниками людей значительно позже. Но и европейская лесная мышь, и желтогорлая, и полёвка живут всюду и рядом со стоянками множатся быстрее и ощутимее.

«Похоже, нам нужна кошка… да не одна», — подумал я, просовывая палец в технологическое отверстие.

— Сходи к Канку, попроси сделать крышки из глины или из дерева. Он поймёт, — махнул я за спину. — Так куда ты тащила-то горшок? — Я решил потянуть время, пока Нак бежал к нам.

— В землянку. Там спрячу, — решительно стиснула она кулачки. — И думаю… мы всё равно их трём. Сразу всё потру, так и места меньше занимает.

— Мысль очень хорошая… — Я старался подобрать слова помягче. — Но не стоит. Зёрна лучше хранятся. Да и мышам нет разницы, целое или нет: они и так съедят. Тут только защищаться пытаться да ловить по возможности. Да, Ветер? — улыбнулся я волку.

— Аф! — отозвался он, потрясывая хвостом.

— А чего ты волокуши-то не взяла? — спросил я перед тем, как Нак оказался позади Аки.

— Тан-Ор-Ах! — едва не проорал он.

— Тише-тише, — потряс я рукой. — Ака?

— Хорошо… — выдавила она и отступила в сторону, пропуская Нака. — Про волокуши не подумала… он нетяжёлый же.

— Ха-а… — выдохнул я. — Нак, слушай меня.

— Да!

— Ты теперь не только помогаешь Аке, но и не даёшь ей таскать всякое, тревожить рану. Даже если она скажет, что справится — забирай и делай сам.

— Да! — тут же ответил он.

— Но!.. — попыталась запротестовать девушка.

— Ака, — перебил я, — я запрещаю тебе поднимать тяжести до того, как рана полностью заживёт. Говори Наку, что делать, показывай и объясняй. Это последний раз, когда я тебе напоминаю об этом. Если повторишь эту дурость — ты знаешь, что я должен буду сделать. То, что ты ветвь, не значит, что я позволю тебе делать то, что хочется. Наказание теперь равно для всех.

Она опустила голову. Плечи тихо тряслись то ли от гнева, то ли от обиды. Но сказанного не воротишь, и раз я обещал, то исполню. Аке было сказано не раз и не два, оттого пора было рубануть с плеча.

Два дня назад один из оленей отказался от «неправильной» для охотника работы — помогать Дане со штопаньем шкур, снятых с тел волков Ваки. И я выпорол его розгами у Большого Костра, на глазах у всей общины. Можно было использовать более изощрённые в области педагогики методы, особенно из области армейской традиции, но это было показательное действо.

Тот, кто отказывается работать, получает наказание. В отношении «безголосых» оно будет серьёзнее, так как их права не те же, что и у «листьев», — они должны желать стать равными. Я пошёл на эту жестокость, так как она оправдана. Конечно, в дальнейшем это будет применяться тогда, когда совершенно ясно: не понял или проступок достаточно серьёзный. В остальных случаях — уменьшение порции, тяжёлая работа, осуждение, игнорирование — социальные и материальные наказания.

— Я поняла, Тан-Ор-Ах, — прошептала Ака.

— Нак, тащи горшок к землянке.

Он бегло кивнул, не глядя на меня, и тут же подхватил горшок и спешно направился к слишком правильному белому бугорку на краю стоянки. Там временно хранилась большая часть запасов, так как в жилых шалашах условия не лучшие, а для складских не хватало шкур и времени. А как известно, нет ничего более постоянного, чем временное. Но землянка на время служила отличным погребом — холодным и сухим, но не промерзающим насквозь. И я жалел, что первоначально делал её для укрытия от бурь. Стоило заняться и второй, исключительно для хранения. Но тогда тоже было не до этого.