Ручей становился рекой. Поток раздавался вширь, темнел в глубоких промоинах, закручивал пену у валунов. Я выбрался на берег, чувствуя, как вода хлюпает в обуви, и поднял голову.

Впереди стояло дерево.

Огромное. Я сперва даже не понял, что вижу ствол, — настолько широким он был. Серо-бурая кора вздувалась тяжёлыми складками, проваливалась в тёмные ложбины. У земли ствол раздавался ещё сильнее, переходил в толстые корни, между которыми лежали камни размером с наши шалаши. А выше расходились ветви. Кривые, могучие, каждая толщиной с хорошее дерево. Они тянулись над ущельем, удерживая редкую листву на фоне белого солнца.

— Баобаб… — выговорил я и вспомнил, что мне уже снился один довольно странный сон. — Секвойя ещё куда ни шло, но… баобаб? Серьёзно?

Звук собственного голоса показался удивительно громким.

Я попытался разглядеть вершину, заслонил глаза ладонью. По листьям прошёл ветер, и тысячи мелких теней заскользили по стволу. Там, наверху, шелестело целое живое море.

А внизу, между кустами, что-то шевельнулось.

Белая спина мелькнула за камнем. Исчезла. И появилась снова, уже ближе, под нависшей скалой.

— Ветер?

Волк остановился и повернул голову.

Ясные голубые глаза смотрели прямо на меня. Белая, нет… белоснежная шерсть на груди чуть шевелилась от ветра. Зверь был крупнее моего волка, заметно крупнее, и держался с таким спокойствием, что я замер сам.

— Белый волк, — произнёс я тише.

Он отвернулся и пошёл к дереву.

Я поспешил следом.

Сперва просто шагал, потом прибавил ходу. Волк легко прошёл между двумя валунами, скользнул за кусты. Я обогнул камень, едва не поскользнулся на мокрой глине и увидел его впереди, всё на том же расстоянии.

— Постой! — почему-то выкрикнул я.

Он даже не обернулся.

Пришлось бежать.

Ветки хлестнули по бедру. Под ногами зашуршала галька, покатились мелкие камни. Я перемахнул через промоину, упёрся ладонью в скалу на повороте и рванул дальше. Белая шерсть то мелькала между кустами, то пропадала за выступами. Каждый раз мне казалось: вот сейчас выйду из-за камня — и окажусь рядом.

Но он снова был впереди.

Я уже слышал собственное дыхание. Воздух обжигал горло, в боку начинало колоть. А волк двигался всё так же легко. Иногда переходил на рысь, иногда замедлялся, опуская морду к земле, и тогда я нагонял его. Почти. Оставалось каких-нибудь несколько шагов — но он поднимал голову и вновь уходил.

Древо заслонило небо.

Вблизи его кора оказалась иссечённой глубокими трещинами. В них лежала земля, росли пучки травы. Над берегом нависал корень — толстый, округлый, вытертый до гладкости. Волк ступил на него передними лапами и остановился.

Я тоже замедлился.

Он стоял ко мне боком, совсем близко. На белой шерсти лежала узкая солнечная полоса. Я видел, как под кожей мерно поднимаются рёбра.

Ещё шаг.

Я протянул руку. Пальцы уже почти коснулись его загривка.

За спиной хрустнула галька.

Я обернулся.

Из-за камней вырвался человек.

Белая шкура взметнулась у него за плечами. Лица не было — на меня смотрел звериный череп. Вытянутая костяная морда, обломанный клык, тёмные провалы глазниц. С каждым шагом маска резко вздрагивала, а в её глубине блестели живые глаза.

Он нёсся прямо на меня.

В руках — копьё. Каменное остриё смотрело мне в грудь.

— Ему теперь будет только лучше, Тарка, — сказал я, опуская край шкуры на грудь мальца. — Чёрный дух уходит. Скоро совсем отпустит.

Юнец тут же попытался сесть, но мать придержала его за плечо.

— Лежи уж. Слышал, что Тан-Ор-Ах сказал?

— Слышал, — недовольно пробурчал он. — Есть хочу.

Я невольно улыбнулся. Ещё несколько дней назад он едва мог проглотить несколько глотков бульона, а теперь сам просил.

Женщина тоже улыбнулась, но сразу неуверенно глянула на меня.

— Корми, — кивнул я. — Понемногу. И пусть пьёт, как Уна говорила. Бегать пока рано, а у огня посидеть уже можно.

Тарка поймала мою ладонь обеими руками. Тёплые, шершавые пальцы мелко дрожали.

— Я не забуду твой дар, Тан-Ор-Ах. Никогда не забуду…

От того, как она смотрела, стало немного не по себе. Всё время, пока я слушал дыхание мальца, касался его лба и расспрашивал, она ждала дурных слов. Боялась даже переспросить.

— За Уной тоже пригляди, — попросил я, осторожно высвободив руку. — А то других кормит, сама забывает.

Женщина закивала с такой готовностью, будто я поручил ей нечто чрезвычайно важное. Впрочем, для меня так оно и было.

Снаружи мороз сразу прихватил щёки. Я натянул капюшон, остановился, привыкая к свету.

За последние десять дней с хворыми дела идут на лад. Большинство уже вернулось к своим. Под постоянным присмотром оставались только этот малец да мужчина с переломом. У того кость пока стояла ровно, пальцы сохраняли чувствительность, и жаловался он теперь в основном на безделье.

И всё же повезло не всем.

Через несколько дней после Дуга к предкам отправилась Шаха — женщина, чьи лёгкие воспаление успело почти уничтожить. Мы всё же сходили к Серым, облегчали ей дыхание, поили, грели, но с каждым днём она слабела. В последнюю ночь Уна осталась возле неё.

— За мной, Ветер.

Волк вскочил, отряхнулся и бодро потрусил к большому костру. Вчера мы наконец выбрались на настоящую охоту, и с тех пор он словно заново обрёл вкус к жизни. Вот только отпускать добычу по первому слову совершенно разучился.

Точнее, я слишком долго довольствовался тем, что он вообще слушается. А теперь пожинал.

— Рядом!

Белёсая морда повернулась. Ветер замедлился, позволил мне подойти, но через несколько шагов вновь начал забирать вперёд.

Я остановился.

— Сюда.

Он потоптался, вернулся к ноге и вытянул шею к моему карману.

— А вот это уже верно, — буркнул я, отдавая кусочек сушёного оленьего лёгкого.

Следующие несколько шагов он шёл образцово. Потом почуял что-то у соседнего шалаша, и нам пришлось повторить всё сначала.

У большого костра стоял привычный гомон. Потрескивали дрова, стучали друг о друга миски, кто-то спорил, кому идти за водой. Ака хлопотала над горшком, Эйра распоряжалась возле углей, Нак протискивался между ними с охапкой тонких поленьев.

— Кана, горит же! На край сдвинь! — бросила Эйра и, не поворачивая головы, перехватила Нака за локоть. — Эти сюда. А теперь жир неси. Только не тот, что у входа, другой!

Брат Таки что-то пробубнил, но дрова уложил, куда велели, и побежал дальше.

После прихода Серых Волков работы прибавилось всем. Пока я предпочёл не лезть в каждую мелочь. Люди сами находили, к кому пристать: кто шёл к Канку, наслушавшись Вияка, кто — к Зифу и Белку, охотники тянулись к Ранду.

Разумеется, кое-кто находил и другие занятия.

— Сах! — гаркнул Харн так, что я невольно повернул голову. — Ты опять жрать пришёл? Камень сам себя колоть будет?

Юноша возле очага замер с куском мяса в руке.

— Зиф за жиром послал! Дерево мазать!

— Так где жир?

Сах посмотрел на пустую вторую руку.

Харн шагнул к нему, и малец тут же сунул мясо в рот, схватил миску и исчез за шалашом. Вождь проводил его тяжёлым взглядом.

— Рукастый, гиений сын… — проворчал он. — Да всё норовит чужими руками работать.

— Ив, похлёбка ещё не готова, — предупредила Ака, заметив меня.

— Я и не за ней. Поглядеть пришёл, как вы тут.

— Как всегда, — ответила она и вытерла лоб, размазав по коже тёмный след. — Только теперь ртов больше.

— И рук тоже.

— Рты все принесли. Руки пока не все нашли.

Харн фыркнул. Я тоже не удержался от улыбки.

— Найдут, — пообещал он. — Помогу.