Ранд остановился, глянул вперёд.

— Один. Ногу волочит. Тут ещё опирался на неё, дальше меньше.

— Давно? — спросил Харн.

— Не скажу.

Вождь шумно выдохнул. Ранд даже не повернулся, только поднял ладонь, когда тот опять собрался идти вперёд.

— За мной ступай. В след не лезь.

Похоже, обычно Харну такое не говорили. По лицу было видно, что ему очень хотелось напомнить об этом. Но сейчас он промолчал.

Мы обошли последние шалаши. Дальше след огибал утоптанный спуск, уходил в сторону, между кустами и низкими деревцами. Дуг старался обойти людей. Лишь ниже вновь выбрался на тропу, оставляя возле неё глубокие проколы от древка.

Я обернулся к Уне.

— Ты останься. Приготовь место. Чтобы, как вернёмся, сразу можно было занести.

Она уже открыла рот, но посмотрела вниз, на следы, и только сильнее сжала ремень мешка.

— Он сам идти не должен, Ив.

— Знаю. Принесём.

Она передала мне мешок. Задержала руку на моей ладони, затем отпустила.

На спуске пришлось сбавить шаг. Ранд двигался впереди, иногда уходил вбок, смотрел на снег под другим углом. Арек нёс сложенные волокуши. Харн то и дело пытался заглянуть мимо его плеча, будто надеялся уже увидеть Дуга впереди.

С каждым десятком шагов мне всё меньше нравилось то, что оставалось на снегу. Здесь он остановился, долго переминался на одном месте. Там тяжело опёрся на копьё, почти продавив рыхлый слой до земли. Возле плоского камня была широкая вмятина, словно охотник присел или упал на колено.

Но след шёл дальше.

Внизу показалась река.

Ранд остановился перед спуском к воде.

— Туда, — сказал он, указывая на тот берег, за которым начиналось редколесье склона. Там, где когда-то стоял лагерь Ваки.

Я обернулся на стоянку. Солнце уже садилось, и скоро стемнеет.

— Нам нужно поспешить, — напомнил я.

— Дурной волк… — прошептал Харн.

И мы двинулись через реку на ту сторону.

В будущем не самые искушённые любители древнего мира часто оперируют удобными фактами, подтверждающими то, что древний человек был заточен исключительно под выживание любой ценой. Их полем дискуссий часто становились практические доказательства, мерки современных людей в области логики и относительной ценности. Исходя из их рассуждений, может показаться, что у древнего человека не было чувств и эмоций, все его мотивы заканчивались на границе первичных потребностей и банальных желаний.

— Куда он мог пойти, Харн? — спрашивал я тихо, почти шёпотом, пока свет коптящих факелов выхватывал кривые стволы лиственниц и сосен, жухлые кустарники и отсвечивал от снежно-ледяной корки, покрывающей землю склона.

— Откуда мне знать? — прошипел вождь, будто боялся спугнуть след охотника. — До нашей стоянки зимней много дней ещё хода. Одному ему, даже со здоровой ногой, едва удалось бы добраться. Не знаю я, куда, да и зачем — он ушёл… — в его голосе слышалось раздражение, злость и разочарование.

Но всё было не так однозначно, как об этом говорят. Стоило копнуть глубже, и перед увлечёнными открывалась картина, резко противоречащая их строгому взгляду на жизнь предков.

— Он недаром взял копьё… — прошептал Арек, он шёл позади меня. — Недаром. Словно на охоту пошёл. Свою последнюю охоту.

Неандерталец Шанидар из Иракского Курдистана, потерявший правое предплечье и кисти, с травмой левой глазницы, болезнями суставов ног и костными разрастаниями, лишившими его слуха, с помощью соплеменников сумел дожить до пятого десятка. Пользы от него вряд ли было много, но он продолжал жить, его кормили и поили, переносили со стоянки на стоянку.

Для чего? Зачем древним людям тратить силы на бесполезного соплеменника? Разве не лучше отдать ту еду, воду, шкуры и силы — молодому и здоровому? Где логика и та самая, пресловутая, исключительная практичность?

— Тогда он — идиот, — выплюнул Ранд, шагавший впереди всех. Он держал один из факелов, высматривая след. Другой держал Арек. — Зря только силы тратим.

— Он — Серый Волк! И мы не оставим его! — рыкнул Харн и ухватил за плечо охотника.

Мои пальцы невольно сжали хвостовик стрелы крепче, кисть стиснула рукоять лука. Если столкновение начнётся — моя рука не дрогнет, что бы ни было.

— Убери руку, — рыкнул Ранд, повернув голову. — Мне на твоего охотника плевать. Я иду только потому, что мне сказал Тан-Ор-Ах. Это не значит, что я должен язык за зубами держать.

— Ты много говоришь, — прорычал в ответ Харн.

Я заметил, как Арек подался вбок, чтобы иметь возможность ринуться сразу к ним. Но я отпустил стрелу и выбросил руку вбок.

— Ни шагу дальше, — сказал я ему и затем: — Ранд, закрой рот и иди по следу. И ты, Харн, не гори, нет у нас времени на это. Настало время, когда зверьё с клыками ищет добычу. И нам не стоит задерживаться, — напомнил я.

Злость, жалость, ревность и радость… чувства и эмоции всегда следовали рука об руку с первичными человеческими желаниями — голодом, сексуальным влечением, сном, безопасностью. Всё это создало род людской таким, каким мы его знаем. Может, даже до того, как человек обрёл способность объединять слова в предложения, извлекать мысль из чертога разума.

Всё это — человек.

— Да, Тан-Ор-Ах, — ответил Ранд, дёрнув плечом.

И зашагал вперёд, освещая землю факелом. Арек опять зашёл мне за спину и зашагал вслед. Харн что-то прошептал под нос и тоже задвигался.

Мы постепенно углублялись в криволесье, стоянка отдалялась от нас всё дальше, а тени становились глубже. Постепенно исчезали шорохи и крики птиц, ночь вступала в свои права и навязывала нам свои законы.

Я постоянно глядел меж стволов, выискивал движение. Иной раз очередная ветвь или куст норовил обмануть меня, внушить мозгу опасность. В такие моменты сердце начинало биться сильнее, мышцы напрягались и появлялось желание бросить этого глупца тут, в лесу, и повернуть обратно, к теплу и свету.

Но я шёл дальше, как и остальные. Ведь я мог противостоять этим наваждениям, сопротивляться тому, что обычный человек ошибочно называет инстинктом.

— Тут он остановился, — замялся Ранд, присел у следов и посмотрел вбок.

По левую руку виднелись заросли кустарника, довольно высокие и плотные. Тут же возникало ощущение, что кто-то затаился за ними. Неосознанно начинаешь вслушиваться, присматриваться.

— Затем он ускорился, заковылял быстрее, — договорил он, вставая.

— Что-то напугало его, — предположил Арек, зря в корень.

Каждый охотник, которому доводилось ходить за зверем в сумерках или перед рассветом, — знал это ощущение. Кажется, словно за тобой вечно наблюдают, чей-то взгляд жжёт тебе затылок, ищет возможность. Так и охотник следит за оленем, лёжа в овраге, так и лев дожидается газели.

— Будьте готовы, — сказал Харн, нахмурившись, и ухватил копьё двумя руками.

Никто не ответил. Ранд только приподнял факел, пытаясь разглядеть что-то за ближайшими стволами, затем опять опустил его к земле.

Мы двинулись дальше.

Снег под ногами хрустел слишком громко. Каждый шаг будто сообщал всему лесу, где мы находимся и куда идём. Я старался ступать в продавленные следы Ранда, но это мало помогало. Тонкая корка ломалась, оседала под подошвой, сухо шуршала о мех обуви. И за этими звуками, за нашим дыханием и потрескиванием факелов, уже трудно было услышать что-либо ещё.

Ветер потянул по склону, забрался под одежду. По разгорячённой спине прошёл холодок. Где-то впереди скрипнуло дерево, протяжно, будто под тяжестью, и Харн сразу повернул голову.

Мы остановились.

Я всматривался в темноту, пока не начали слезиться глаза. Видел переплетённые ветви, пятна снега между корнями, низкую сосновую лапу. На ней лежала небольшая шапка снега, один край которой уже обвалился.

Больше ничего.

— Идём, — негромко сказал я.

Ранд двинулся первым. Теперь он чаще задерживался, водил факелом над землёй, обходил отдельные следы, чтобы не затоптать их. Я смотрел ему под ноги и тоже замечал, как изменился шаг Дуга. Отпечатки здоровой ноги стали глубже, между ними тянулись неровные бороздки. Повреждённую ногу он почти не поднимал.