Я кивнул и откинул шкуру у входа.

Внутри было куда теснее, чем в большом шалаше, и тише. Ветер протиснулся следом, обнюхал свою подстилку и с тяжёлым вздохом свернулся возле входа. Уна поправила за ним край шкуры, прижала снизу, чтобы не тянуло.

— Уна.

— М-м?

Она обернулась, развязывая на себе верхнюю шкуру.

— Как думаешь, я верно поступил?

Уна помедлила.

— Когда Шинту оставил?

— И тогда. И с волками. С Белком… — я выдохнул. — Со всем этим.

Она подошла и села рядом. Некоторое время мы молчали. За стенкой хрустнул снег, раздались шаги и постепенно стихли.

— Он ведь не дурак, — продолжил я. — Я знаю. Многое он лучше меня понимает. Без него я бы столько раз…

— Знаю, — сказала Уна.

Я повернул к ней голову.

Уна провела ладонью по моей руке.

— Белк знает, что лучше для волков, — произнесла она. — Он всегда о нас думал. Даже когда сердился.

Я невесело усмехнулся.

— Вот и сегодня подумал.

— А ты знаешь, что лучше для Великой Ивы.

Она сказала это просто. Без торжественности, с той же уверенностью, с какой недавно проверяла мои замёрзшие пальцы.

Я посмотрел на неё. Очень хотелось, чтобы всё и впрямь было так просто: спросил, выслушал, сделал правильно.

Уна придвинулась ближе и потянулась к завязке у меня под горлом.

— Замёрзнешь потом, если тут во всём сидеть будешь.

Я послушно приподнял подбородок. Она распустила узел, стянула с моих плеч тяжёлую дорожную шкуру и отложила её в сторону. Я следил за её руками. Обычные движения, знакомые до мелочей.

— Спасибо тебе, Уна, — мягко проговорил я.

— За что? — удивилась она.

— Да за всё. Ты вечно помогала мне. С самого начала.

Уна взяла мою ладонь и положила себе на щёку.

— Тогда позволь помочь ещё раз. Дай мне забрать твои тревоги, хотя бы ненадолго.

Я провёл большим пальцем по её скуле, затем обнял и уткнулся лицом ей в плечо. Она придержала меня за затылок, чуть погладила волосы.

Некоторое время я ещё прислушивался к голосам снаружи. Потом прикрыл глаза и позволил себе просто посидеть рядом с ней. И удивительно насколько сильнее делает мужчину женщина, что просто находится рядом и верит в него.

Когда наши шкуры оказались сняты, мы прижались друг к другу обнажёнными, разгорячёнными телами. Плоть к плоти, в едином естественном желании. Я чувствовал каждый сантиметр её тела, ощущал кожей её томные движения, наслаждался горячим дыханием. И в следующие несколько часов, нечего не беспокоило, и не волновало, кроме неё одной.

И я так хотел бы я остаться тут навсегда.

Но был единственным, кто не может позволить себе этого.

Этим ветреным вечером волки наконец добрались до нашей стоянки. Прямо сейчас они разбивали лагерь на ночь, чуть поодаль от реки, на склоне, где долинные порывы ветра были не так сильны. И как только кончат, разожгут костры и поставят простые шалаши — отправят к нам кого-то, а может, и сам вождь придёт. Это зависело от того, насколько худы их дела.

— А если не придут? — нервно спрашивал Канк. — Там ветер так и ревёт, шкуры рвёт. А им и через реку переходить, и снега намело, ноги тонут. Может, зря ждём.

Юноша был взволнован, ведь ему досталась одна из важнейших ролей. Он был тем, кого называли «слышащим духов», — шаманом. И если раньше ему доводилось говорить перед своей общиной, то в этот раз придут другие. И он боялся ударить лицом в грязь, он знал, что и там будет шаман.

— Не волнуйся так, — я попытался подбодрить его. — У тебя язык как прут ивы — гибкий, так и гнётся. Уж если раньше управлялся, то и сейчас не побежишь.

В Канке я был уверен. Уж он так мести умеет, что и Сови вскоре позавидовал бы. К тому же Шинта с ним говорил, рассказывал, как вести себя, что говорить. Ему лишь не хватало опыта и уверенности, но сомневаться в его незаурядном уме, креативности и адаптации к ситуации — причин у меня не было.

— У них же точно тоже «говорящий» будет… Был бы Сови… — занервничал он ещё сильнее.

— Сови нет, ушёл он к предкам, — буркнул Белк справа. — Гляди на себя. Охра, кости стучат, шкура бела. Они только глянут, сразу признают.

Выглядел Канк и впрямь торжественно: жёлтая и красная охра покрывали лоб полосами, поблёскивали, подчёркивая угольные глаза и точки белой глины на щеках; выбеленная шкура украсилась рыжими и серыми хвостами; постукивали клыки, каменные бусины, трубчатые костяшки. Образ шамана — был важен не меньше его красноречия.

— Лучше бы Шинту разукрасили… — пробурчал он.

— Я вижу тебя тем, кто должен говорить с духами, — твёрдо сказал я.

Он лишь нервно улыбнулся перед такой ответственностью. Говорить с другим племенем — это не у костров петь, тут не то слово может пролить кровь. Главное, что он как раз осознавал всю ответственность своего положения.

«Ты и не заметишь, как станешь гласом духов. Когда-нибудь именно ты будешь показывать людям чудеса, передавать им дары. Именно ты станешь мостом между мной и ими», — размышлял я как никогда ясно. Этот юнец будет гением этой эпохи, личностью, что останется в веках. И я сделаю всё, чтобы так оно и вышло.

Я распрямил, затем выгнул уже затекающую спину, поправил шкуру под деревянной задницей. Мне пришлось выглядеть не менее торжественно: костяные украшения в волосах, бусы, разноцветные перья, ожерелья из клыков — обвесили с ног до головы. Но тут уж выбора не было, внешний вид вождя — отражение общины. А древние кроманьонцы уделяли невероятно много времени этим украшательствам и своему внешнему виду, особенно перед другими общинами.

Сегодня днём практически все в общине вычёсывали свои волосы костяными и деревянными гребнями, заплетали сложные косы и острыми скребками правили бороды и сбривали лишнее. Встреча с другой общиной была веским поводом прихорошиться, нацепить на себя лучшие украшения и шкуры. Только неандертальцы относились к подобному куда спокойнее. Нет, они тоже приводили себя в порядок, но не с той увлечённостью и изобретательностью, как это принято у кроманьонцев.

Невольно бросались в глаза и личные предпочтения, достаточно было глянуть по сторонам. Так, Ранд не отпускал бороду, часто стриг её коротко, говорил, что на охоте мешает. Но при этом не сбривал начисто, оставлял сантиметр. Белк же похвастаться растительностью не мог, молод ещё был, оттого сбривал поросль начисто, отчего его лицо смотрелось забавно на контрасте с массивным телом.

— Рр… — тихо прорычал Ветер.

— Идут? — спросил я так, будто он мог ответить. Снаружи человеческое ухо не могло разобрать ничего за свистом и рёвом ветра. Он налетал, дёргал шкуры шалаша, заставлял жерди поскрипывать, а дымоход посвистывал.

Волк сидел по левую руку. И мне казалось, что он лучше прочих ощущал настроение своего вожака и был насторожен, ждал чего-то, пусть и не понимал чего. Сразу за ним уселся Ранд, нервно поглядывая на зверя — у них были не лучшие взаимоотношения, хотя волк очень хорошо знал запах охотника. По правую руку сидел Белк, это было его место по праву. Между нами не всё было решено и согласно, но это не меняло его положения и моего к нему отношения.

— Фа-ф! — Ветер издал предупреждающий звук.

И сначала мы услышали шорох второй шкуры тамбура, затем откинулась и первая. К нам заглянул Нак с широко раскрытыми глазами и нервно доложил:

— Поднялись на стоянку. Шинта их встретил. Ведёт, — говорил он отрывисто, резко.

— Хорошо, — кивнул я, — можешь идти. Следи за тем, что у них на стоянке.

— Да, Тан-Ор-Ха, — бросил он и исчез в ревущем ветре.

Нака я назначил следить за чужой общиной. В этом он был очень хорош, подобраться мог близко, следов оставлял мало. А он был лишь рад услужить, ведь от него не скрывалось, как меняется отношение к Диру. А я хотел, чтобы каждый из них понял, что нужно делать, чтобы обрести достойное место в новом для них социуме.

Канк подвинул кувшин ближе к углям, готовясь к приходу гостей. Там был травяной чай из осеннего сбора, мёда и сушёных ягод. В отличие от соколов, в этот раз я не только не скрывал того, что у нас есть, но и наоборот — выставлял напоказ. И касается это не только изделий из глины, впереди я покажу больше, чтобы наверняка отбить у них всякое желание попытаться взять нас силой и при этом придать мотивации перейти к новому костру.