Склон был покрыт телами, развалившимися в неловких позах. У одних были вывернуты руки и ноги, конечности торчали неестественно вверх, иные распластались с торчащими из тел дротиками и раскуроченными башками, третьи тлели, окружённые уже утихающим пламенем. Они скворчали, истекая разгорячённым жиром, уходили ввысь с горячим паром и дымом. Воняло горелой шерстью и плотью. Над склоном висел густой, жирный чад, а снег вокруг тел потемнел, осел и местами превратился в грязную жижу.

«Если бы я повёл их обратно — они бы предали меня… как он…» — думал про себя Вака, глядя на мертвецов. Он знал, что эта атака принесёт ему либо полную победу над Ивом, либо жуткое поражение. Но даже смерть волков была предпочтительнее предательства. — «Жалкие трусы… пока я убивал, пока стаи покорялись, едва успевая моргнуть — они лизали мне яйца. Но стоило мне раз отступить…»

Не то чтобы Вака не понимал. Нет, всё ему было понятно.

Они дрожали, глядя на склон, боялись огня, ночи, созданных мальчишкой дрём. Того, что ждёт их там, за ужасающим ливнем из огня и больной воды. Вака дал им силу, но они не сумели совладать с ней. Они думали, что обманут его, как обманул Горм, лгал Сови и… Аза.

«Почему? Почему ты не дал мне то, чего я заслуживал?» — всё думал Вака, стило вспомнить его.

Но теперь все они — мертвы, а он — всё ещё жив. И умирать отказывался.

Он — Варм-Ор!

Он был избран Чёрным волком!

Ваку уже знал, что будет делать: вернётся к пещере, уведёт остатки, примкнёт к другой стае. И сотворит то же, что сделал с медведями. И в следующий раз — будет не так мягок. Больше никто не подумает, что может рычать на Волка. Никто не посмеет ослушаться Варм-Ора. Он покажет им, что нет никого страшнее, чем он сам. И тогда — он вернётся за Даром.

Чёрный силуэт быстро спускался по склону, шкрябая костяными шипами, примотанными к ступням о ледяную корку, и старался наступать на россыпь горелых черепков либо на проеденные участки, куда разливалась больная вода. Под ногами то хрустело обожженное дерево или кусок каменной земли, то чавкал пропитанный кровью снег. И в нём разгорались ярость и возбуждение. Он улыбался, вспоминая, как кричали его охотники, объятые пламенем, как визжали, срывая шкуры, обрызганные больной водой.

«Вот, что ждёт предателей…» — думал он с удовольствием.

И тот атлатль… согнутая ветвь и жила, а сколько силы…

Сколько же ещё таит соколёнок? Сколько даров ему послал Чёрный Волк?

Вака грезил историями, что слышал в глубоком детстве, ещё до того, как ему пришлось склониться перед Азой и перед Белым волком. О том, сколь велика была его стая. Про лета, когда волки не знали боли и брали то, что пожелают. Жёлтых землях под великим костром, о зимах без снега и вечно зелёных лесах. И о нём… об истинном Волке.

Забежав на мост из жердей, он на миг остановился, чтобы глянуть назад. Окинул взглядом злополучный склон. Мальчишка нанизал часть шипами, часть вморозил в лёд, чтобы ноги не шли, и укрыл всё снегом. Наверху, за скальной стеной, едва можно было пробраться — всё усыпано силками, а внизу шкуры точно неспроста… Даже теперь, когда половина хитростей раскрылась под ногами мертвецов, склон всё ещё казался живым — будто ждал, когда на него ступит следующий.

— Хе-хе… Ив… — ухмыльнулся он, — Ты знаешь так много… но не можешь править этим знанием. Точно как те, кто бежал за Большую воду. Но я знаю, я могу. И я запомнил всё, что ты дал мне сегодня, — прошептал он, прокручивая в голове каждую деталь.

И тут на вершине склона что-то шевельнулось. Улыбка с его лица пропала, брови опустились, пока он всматривался в силуэт. Это был он. Ранд.

Он стоял неподвижно, серо-белое пятно на фоне обрывков туч и тусклых звёзд, и даже отсюда Вака чувствовал его взгляд.

— Сын мой, — без всякой радости, дёрнув губой, выплюнул Вака. — Ты, как и все — предал меня. Забрал у меня Руши… ар-ах! — рыкнул он так, чтобы Ранд его услышал.

И этот рык означал: «Пойдёшь за мной, умрёшь, как и все!»

И с этим Вака рванул в лес. Если этот щенок желает умереть от его руки — он даст ему это. У него нет ничего, всё — дал Вака. И Вака — заберёт всё. А сердце его и печень — дадут силу.

«Давай же… иди за мной! Умри!» — думал Вака, уходя глубже, туда, где была разбита стоянка.

И всё же что-то внутри него беспокойно закопошилось, когда он его увидел. Ему показалось, что это был кто-то другой. В том, как он стоял, как смотрел на него. Не Ранд — дух, укравший его лицо. И пусть дух, он и его убьёт.

Всех! Каждого! Предателя!

— Этот трусливый щенок не пойдёт, — рычал Вака, словно убеждая самого себя. — Не пойдёт!

И он не знал, что Ранд уже шёл меж мертвецов.

Он начал погоню.

Охота началась.

«Нет ничего достойного в смерти, какой бы она ни была. Та сторона, как вонючий склон с гнильём и тухлым жиром, будь ты волком, медведем или гиеной — погань одна, и всё там перемешается.» — вспоминал Ранд слова Ваки, пока спускался по узкой тропе, одной из двух свободных от шипов и льда. Хотя склон уже выглядел, как изрытое личинками лицо мертвеца.

Ветер тянул снизу дым и вонь. Где-то ещё потрескивал огонь, но вокруг уже становилось тихо — той тяжёлой тишиной, которая приходит следом за криками.

Он не спешил, шёл спокойно, глядел по сторонам и на линию леса, смотрел, чтобы ничего не затаилось. Спешить было незачем. Охота не любит спешки. Так его учил Вака. И сам же нарушил свои ученья — поспешил. И в итоге склон в мертвецах.

Ночью Вака не уйдёт далеко, ему придётся где-то дождаться рассвета, только тогда он пойдёт быстрее. А гнаться за ним, не видя ничего, — точно самому бежать прямиком на копьё. А женщины, что остались в лесу — и без того замедлят его. Ну и Ранд помирать не желал, особенно от руки Ваки. Ему будет достаточно и следов, таиться, преследовать.

— Фу… — скривился Ранд от раскинувшейся картины.

К трупам он давно привык, к вони жжёного волоса и крови — тоже. Его отвращало то, что такая охота обернулась какой-то несуразной гурьбой, бессмысленной и жалкой. Эта битва виделась ему детской забавой с камнем и муравейником, где маленькая рука растирает десятки муравьёв, даже не понимая, что именно делает. Именно так победил Ив — просто ударил камнем, пока букашки бежали к нему.

«Вака знал, что ему не победить. Отправил своих охотников на смерть. Трус… — размышлял Ранд. Теперь, после всего, он начинал видеть больше. — Боялся, что сам станет добычей голодных волков? Старый вожак, что хочет казаться молодым волком — лишь лживая гиена на деле.»

И даже такая грязная, глупая охота пролила кровь стаи. У Ива столько знаний, но он будто дитя с ножом — то ли себя порежет, то ли лезвие о камень сломает. Ранд видел, что юнец был слеп, метался как заяц в силке. Он не достоин вести стаю, это Ранд понимал предельно ясно. И с каждым днём рядом с ним убеждался в этом всё сильнее. В нём недостаточно решительности, нет у него клыков.

С самого начала он видел его ошибки. Слушал его яркие слова при ясной погоде и понимал, как они меркнут, стоит тучам закрыть небо. Он желал только защищаться, когда было время бить. Пока волки шли по лесу, половину можно было прирезать, сжечь, отравить тем ядом, ещё прежде чем они увидели склон, а не лишь пугать духами. По склону мало ручьёв и добрых рек, воды немного — всё завалить гнилью, преподнести дар Змею. Достаточно было бы одного глаза в лесу, чтобы Вака так и не смог ударить неожиданно.

Не говоря о том, что творилось на стоянке. Вместо того, чтобы заранее осветить склон в бурю — он ждал, когда Вака ударит. Побежал к своей женщине, а не правил своей стаей. Метал стрелы, визжал, когда нужно было стоять за спинами охотников — направлять их.

Он даровал Ваке столько времени и возможностей! Сам вложил ему копьё в руку! И даже не понял!