Ака уже отвернулась к горшку, а вождь подошёл ближе.

— Чего там хворые, Тан-Ор-Ах? Живы ещё? — видимо про мальчишку напрямую не решался спросить.

— Живы. Таркин малец уже есть требует.

— Значит, выправился, — довольно кивнул он. — Ты Ранда ищешь? Не пришёл ещё.

— Ага. Как вернётся, пойдём на склон.

— Меня позвать не забудь. Я своим уже сказал, чтоб дротики готовили.

— Не забуду.

Он приободрился и сразу заговорил о новом атлатле: рукоять ему немного утолстили, теперь, по его словам, она куда лучше сидела в ладони. Я выслушал, пообещал поглядеть и двинулся дальше.

После прощания с Дугом я собрал ветви и уже обстоятельнее объявил об уговоре с Харном. До самого Древа он оставался вождём своей стаи и говорил от имени Серых Волков, являлся временной ветвью наравне с другими. Через него мы распределяли людей на работы и решали споры. Но там, где дело не терпело, распоряжение могла отдать любая из ветвей — и его следовало исполнить.

Уже вчера пришлось разбирать, кто должен чинить сломанное чужими руками шило. Одна женщина из Серых считала, что вещь отдали ей дурную, Дана же — что с ней обошлись неумело. Пока подобные споры мы с Харном улаживали сами. Но стоило договориться о чём-то заранее — и каждый вспоминал уговор по-своему.

«И всё же нужно составлять понятный свод правил…» — думал я.

Возле владений Даны пахло тёплым жиром и дымом. Немного поодаль, у одного из очагов, Ган занимался растянутой на раме шкурой оленя, скребком снимал жир и плёнки. Недалеко от него малец Тинк — его сынишка, промывал другую шкуру — в широком горшке смывал щёлок, чтобы затем начать снимать волос. Диг с Шигом занимались жировкой у другого очага, где возле углей всегда находился горшок с тёплым жиром. Шана, женщина Гана — перемешивала шкуры в длинном корыте с раствором квасцов и соли. Попутно, в дымном шалаше коптились уже размятые шкуры после сушки.

Олени постоянно собирались вместе. Даже работая, держались так, чтобы видеть и слышать друг друга. Основная работа со шкурами как-то сама собой осталась за ними. И никто не пытался оспаривать это первенство.

Дана сидела у входа, укрыв ноги медвежьей шкурой. На коленях лежала кожа, рядом были разложены иглы, шилья и обрезки ремней.

— А я как раз за тобой послать хотела, — улыбнулась она, завидев меня.

— Сделала?

Вместо ответа она отложила работу и достала из-за спины большой кожаный мешок с ремнями.

Я подошёл, принял его обеими руками. Две широкие лямки, утолщённая спинка, поясной ремень внизу. Между слоями кожи прощупывались прутья — простейшая жёсткая основа, которую мы с ней и обсуждали.

— Дай чего положить.

Дана молча указала на свёрнутую шкуру. Я затолкал её внутрь, добавил пару лежавших рядом заготовок и просунул руки в лямки.

Костяные пуговицы нижнего ремня удалось застегнуть только со второй попытки. Я потянул его плотнее, подвигал плечами, прошёлся вокруг очага.

— Ну? — не выдержала девушка.

— Подожди.

Я присел, наклонился, поправил пояс. Часть веса действительно ушла с плеч на таз. Пока грубовато, и крепление ремня стоило усилить, но уже сейчас мешок сидел куда удобнее обычного мешка за спиной.

— Вот тут ещё прошей, — показал я, снимая рюкзак. — И застёжку сделай так, чтоб одной рукой отпускалась. А в остальном — отлично.

Она выдохнула и сразу придвинулась, разглядывая указанный шов.

— Здесь ещё кожу подложить?

— Да. Небольшой кусок. И тем, кто корзины плетёт, покажи.

Дана кивнула, уже перебирая обрезки.

Казалось бы, простейшая и обыденная вещь — заплечный рюкзак, но и он где-то брал своё начало. Европейские крестьяне использовали корзины на лямках в поле, на Руси изготавливали котомки из бересты с заплечными ремнями, в конце девятнадцатого века была запатентована конструкция армейского рюкзака с жёсткой рамой. А древнейший рюкзак был найден рядом с мумией Этци, около трёх тысяч лет до нашей эры.

И вот, практически идеальный рюкзак — появился за десятки тысяч лет, до его первых известных вариантов.

— Если Ранд придёт, скажи, что я его жду. К Таке зайду, потом на склон.

Она подняла глаза и вдруг понизила голос:

— Это… с луком?

— С ним, — усмехнулся я. — Да можешь уже не шептать. Белк с Канком тоже учатся. И Шинта. Захочешь — приходи.

— Ты же запретил говорить.

— При Серых. Теперь Харн всё знает, мы с ним договорились. Им довольствоваться атлатлем, нашим — луком можно.

Она быстро качнула головой.

— Нет. Я лучше это доделаю.

— Ну, заставлять не стану.

Я вернул ей мешок и поманил Ветра.

Решение открыть лук своим всё ещё отзывалось тревогой. Уж слишком многое зависело от того, в чьих руках окажется это оружие. Но Ранд однажды уже сделал его сам, просто наблюдая за мной.

Да и остальные имели право спросить, отчего на охоте и в бою я требую от них идти с тем, что уступает моему оружию.

Другое дело — хороший лук. Дерево, сушка, обработка плеч, тетива, стрелы… Эти знания ещё можно было удержать у себя и доверенных людей. А научив остальных стрелять, я хотя бы буду знать, кто и на что способен.

С Харном мы этот вопрос уже решили. Атлатль, праща, болас — пожалуйста. Лук получат те, кто войдёт в Великую Иву. Уговор ему не нравился, но отказываться от всех прочих даров ради одного он не стал.

Возле шалаша Таки я замедлился.

Изнутри слышалось тихое поскрипывание кожи.

— Место, — велел я Ветру и приподнял полог. — Можно?

— Уже зашёл, — отозвалась сестра.

Она сидела возле очага, поджав под себя ноги. На плечах лежала шкура, волосы были кое-как убраны назад. Увидев меня, Така отложила с колен недошитую рукавицу.

— Шинта всё-таки привёл?

— Сам пришёл.

— Значит, завтра снег растает.

— Не торопи, — улыбнулся я.

Она тоже улыбнулась и подвинула к огню край подстилки.

Я сел рядом, протянул ладони к жару. В шалаше было тепло, пахло сухой травой и кожей. У стены стояла почти пустая миска, и я кивнул на неё.

— Ела?

— Нет. Сидела, ждала, пока ты придёшь да позволишь.

— Така, — мне всё ещё было в новинку обращаться с кем-то как с родственником.

— Ив, — ответила она с таким же тоном.

— Тошнит?

Она качнула головой.

— Только от дыма иногда. Но я наружу выхожу.

Я спросил и про живот. Она невольно опустила на него ладонь, покачала головой. По крайней мере, ничто пока не давало повода бояться за ребёнка. Хотя после всего, что ей пришлось перенести, я ещё долго буду тревожиться.

Я усмехнулся и взял рукавицу. На ладони тянулся длинный разрыв, уже наполовину стянутый свежим швом.

— Шинты?

— Его.

— Руку-то не задел?

— Нет. Я бы тебе сказала.

Она забрала рукавицу, несколько раз протянула нить. Я наблюдал, как ловко поворачивается костяная игла в её пальцах. Така слегка щурилась и поджимала губы всякий раз, когда шов выходил не таким, как ей хотелось.

— Хайка бы заставила распороть, — вдруг сказала она, разглядывая край.

И тут жк всплыло бледное лицо на промёрзшей земле. Иней на ресницах. Мёртвая женщина, что родила юношу, чьё имя я тиеперь носил. Я отвёл взгляд к огню.

— Криво? — спросил я.

— Неровно. Здесь мелко, тут широко. Она бы заметила.

Така помолчала, а потом тихо усмехнулась:

— Помнишь птицу, что хатис ей вырезал?

Я попытался ухватиться за знакомое слово, но вспомнились только каменные отщепы, рассыпанные по шкуре. Даже не понял, что это было — обрывок чужой жизни или одна из сотен картин, которые я сам себе воображал.

— Расскажи, — попросил я.

Она повернулась ко мне.

— Он камень хороший на вымен взял. Тёмный, гладкий. Хотел ей на шею птицу сделать. Долго тёр, после охот всё сидел. Нас не подпускал, только ты лез смотреть.

Я невольно опустил глаза на свои руки.

— И что, сделал?

— Сделал, — серьёзно кивнула Така. — Только шея толстая, хвост короткий. Клюв… — она прищурилась, подбирая слова, — вроде как нос, когда в него камнем угодят.