— Мне не нравится это…

— Что именно?

— То, что ты хочешь бить меня! — она подняла глаза и посмотрела на меня. — Раньше ты так не делал! Почему ты будешь бить нас, как чужих⁈

— Потому что ты не слушаешь меня.

— Слушаю! Но не хочу! — оскалилась Ака. — Ты не даёшь мне работать! Руки у меня хорошие! Рана как царапина!

Я подошёл ближе и вгляделся в глаза Аки.

— Послушай. Ты — ветвь Ивы, мой Рот, ты кормишь стаю. И я нуждаюсь в тебе, Ака, — я говорил мягко, но при этом давал понять, что мнение не изменю. — Но если ты не будешь слушать, то отчего должны другие? Если я не накажу тебя, как оленя, то отчего могу наказывать других? Ты понимаешь?

Она хмурилась, затем поджала губы, чтобы наконец ответить:

— Понимаю… ты хочешь, чтобы я тебя слушалась, тогда и другие будут слушаться. А если не буду — ты будешь меня бить, как того оленя, чтобы другие знали, что ты всех побить можешь.

— Да, всё верно. Но я не хочу тебя бить. От этого мне тоже больно. Но как вождь Великой Ивы, как её Ствол — буду должен, если ты не перестанешь артачиться.

— Но мы ведь вместе… раньше… Я поняла, — понуро выдавила Ака. — Я буду говорить Наку, показывать тоже. И горшки тоже не буду таскать. Я пойду. — Она резко развернулась и быстро пошла к землянке и Наку.

Мне было ясно, что стая не примет сходу мои требования и порядки. Волки в большинстве считали себя выше других в стае оттого, что были со мной с самого начала, потому что были первыми. Соколы рассчитывали на лояльное отношение из-за того, что я родился одним из них. Олени же боялись того, что будут расплачиваться за всех, что на них посыпятся все шишки.

Но я решил, что каждый будет платить справедливую цену за свои проступки, за ошибки, вредящие общему благу. Ценой этих мер было отношение лично ко мне. Я держал розги — и я ими бил.

И считал, что это справедливая цена за порядок, за мир между стаями в моём племени. Пусть в сердцах ругают меня, но видят, что условия равны для всех. А «безголосые» жаждут получить равное положение в стае.

— Надеюсь, ты поймёшь меня, Ака, — прошептал я вслед. — Ветер, за мной.

Белк лежал так же, как и неделю назад. Единственным отличием было то, что его губы обрели цвет и он уже не угрожал переворотом. И это уже радовало.

Нога тоже постепенно восстанавливалась под присмотром Уны. Меня он не подпускал к ней и в этом был чем-то похож на Аку, даже не замечая этого. Только его оправданием было то, что я не травник. А коль помочь хочу — так лучше Уне объясню, а не сам делать буду. Уж педагогических навыков Белку было не занимать, раз даже меня воспитывал. Сам, бывает, и не замечаешь, что можно передать поводья в руки тому, кто с ними управится лучше.

— Всё верно, Ив, — буркнул он, отхлёбывая травяной чай с мёдом. Я только кончил рассказывать про случившееся. — Ака болтает много, но голова у неё варит. Из неё дурость льётся, порой вообще непонятно для чего. — Тут он имел в виду характерную для Аки эмоциональность. — И если надо будет — выпори её, а если потерпишь, пока я на ноги встану, — сам выпорю, — ухмыльнулся Белк.

— В тебе уж я не сомневаюсь, — улыбнулся я в ответ. — Но пока я сам справлюсь. Тут переборщить можно, лучше мягко, а то кончу, как Вака.

— Вака бы того оленя сходу убил, и дело с концом. Не забывай об этом, — приподняв брови, напомнил он.

Я видел, как он старался убедить меня в том, что я не имею ничего общего с Вакой. Правда, он будто и не замечал, что меня это больше не беспокоит. После всего сейчас мне было легче, чем когда бы то ни было. Больше не нужно было думать, что и с кем делать, как решать конфликты — я чётко знал, какое наказание должно следовать. И знал, как влиять на других, чтобы получить нужный эффект.

— С Рандом всё по-прежнему? — спросил Белк.

— Да, — кивнул я. — С той ночи, когда голову принёс, сильно переменился. Начал Тан-Ор-Ахом звать, даже на охоту ходили вместе. Даже не знаю — радоваться мне или грустить.

— Он при всей стае на лопатки лёг. Признал уж тебя наконец, — довольно сказал он. — После той бойни, где все волки полегли, кто бы тебя не признал?

— На ум приходит только один человек, и он, как ни странно, делает вид, будто признал, — криво усмехнулся я.

— Так пока хвостом машет — приучай к руке. С одним волком сработало, — он глянул на Ветра, лежащего у входа. — Пора другим заняться.

— Скрывает он что-то, — неуверенно высказался я. — Он не просто отрезал Ваке голову. Глаза, губы, язык… всё вырезал, словно скрыть что-то хотел.

— Или ему не нравилось, как Вака на него глядел да что говорил. — Белк раззявил рот и показал язык, одновременно закрыв глаза. — Он его дитя, плоть, так уж его воспитали. Ранд вернул Ваке то, что он ему когда-то дал. В том я не вижу ничего нового, такой уж он — дитя Чёрного Волка.

Мы замолчали, думая каждый о своём. Меня никак не покидало ощущение, что Ранд не из простой злости и мести сделал то, что сделал. Медведи рассказывали, что даже Вака не отправлял вождей на ту сторону без языков и глаз. Он вырезал печень, забирал сердце для дара Чёрному Волку, но всегда сжигал тела с копьями и охрой. Это было важно для всех, ведь каким тебя забрало пламя, таким ты и будешь сидеть у костра на Той стороне — это серьёзная традиция. Даже Горма на ту сторону отправляли с копьями, шкурами, костями и бусами. А сделанное Рандом — худшее из возможных унижений погибшего. И даже если это был Вака — никто из племени не понял такого жуткого надругательства над ним.

— Белк! — послышался звонкий знакомый голос. — Сделал!

— Откуда у него столько ветра-то… — забухтел Белк, но сразу заулыбался от одного голоса Канка.

— Говоришь так, будто борода уже седая, — посмеялся я, пока крики стремительно приближались.

— Помоги встать, он точно чего-то показать хочет.

— Давай.

И только я встал, как этот вихрь концентрированной энергии энтузиазма ворвался в шалаш, впустив морозный воздух и яркий свет. Одна рука у него висела на ремнях, согнутая и полностью закрытая от внешних раздражителей мягкой кожей. Ожог от кислоты был не слишком серьёзным, но крайне неприятным. А при энергии Канка заживление тормозилось, отчего я вообще запретил ему двигать этой рукой.

— О! Ив! И ты глянь, я их закончил! — радовался Канк, опережая меня и подскакивая к Белку. — Вставай, медведь! Сколько ещё лежать будешь⁈

— Канк, аккуратнее, — напоминал я, как заботливая мамочка. — И со своей рукой тоже.

Мы подхватили Белка под руки, а сам он стал на костыли. И медленно вывели его на улицу. А там уж перед шалашом стоял один из самых долгих проектов Канка. Я рассказал ему об этом, ещё когда землянку копали, так он загорелся и неделями планомерно, понемногу воплощал идею в жизнь, попутно заваливая меня вопросами. А я и рад был, так как за время работы он узнал очень много полезного для прочих дел, а личный интерес только подпитывал дух учения.

— И что это… волокуши? — спросил Белк без особого интереса, взирая на сие невиданное устройство.

— Глупый большой медведь! Ха-ха! — смеялся Канк, отпуская его и подбегая к изделию.

— Я же просил тебя не работать, только показывать и говорить, чего делать, — строго напомнил я.

Дир глядел на меня спокойно и без лишнего подобострастия. Этот медведь в целом оказался сдержанным мужчиной, особенно для охотника. Он ни словом, ни видом не показывал неприязни к работе. Хоть с Даной шить, хоть с Акой похлёбку варить — он спокойно делал то, что ему скажут.

«Только когда я сёк розгами Шига, он немного изменился в лице, самую толику, — я помнил, ведь специально следил за реакцией „безголосых“. Большинство кривились от понимания, что с каждым из них может быть так же. — Он явно одобрял происходящее там. Судя по его характеру, он в целом предпочитает дисциплину хаосу. И выглядел совершенно уверенным, что с ним такого не будет. Подожду пару недель: если так и будет, можно его возвысить до „листа“. Тогда и остальным будет понятно, что от них требуется».