Вияк поднял глаза.

— Которым вчера мылись?

— Да. Я тебе лучшее дал, с травами.

Шаман потёр ладони, будто снова проверяя, остались ли такими, какими стали после бани.

— Жир и зола, — негромко проговорил Вияк. — И всё?

— Надо знать, как варить. С первого раза у меня липкое вышло, толку мало. Ив потом со мной сидел, глядел, чего много, чего мало положил.

Канк вынул из паза щепку, перевернул рукоять. С этого бока хватит. Надо убрать с другого.

— А земля? — Вияк кивнул на чашку в воде. — Он и землю научил камнем делать?

— Не всякую. Глина нужна, без крупных камешков. Ив показал, как выбирать, как месить. Вылепишь — сперва высушить надо. И огонь нужен правильный.

— В каменном шалаше том?

— В печи. Покажу, как обжигаем. Сам горшок сделаешь, как обещал.

Вияк всё разглядывал ровный край чашки.

— И клей этот, и мыло, и печь… Всё он тебе показал?

— Показал, — кивнул Канк. — Ещё дёготь делать научил. И дерево в хороший уголь обращать. Видел чёрные куски возле печей? Дерево, только уже другое. Горит ровнее, дыма меньше. Здесь им и грею.

— Умён вождь Ивы, подобные дары когда-то принёс Белый Волк…

Канк отвёл взгляд от рукояти. Приятно было слышать это от того, кто сам говорил за духов перед своей стаей. Вияк спрашивал, осторожно брал вещи, возвращал на место. И, если чего не понимал, не скрывал.

С таким человеком хотелось говорить дальше.

— Ив всегда меня учит, — улыбнулся Канк. — Я только одно закончу, а он уже приходит с новым. Ещё вчера об этом ни слова не было, а он, оказывается, давно думал.

— Молод же совсем, — проговорил шаман, и в голосе его слышалось удивление. — Я сперва, когда у костра увидел, думал, что рядом кто-то сидит, кто за него говорит. Старший. А он сам всё спрашивает, сам решает. И ты говоришь, что всему этому сам учил.

— Сам, — Канк даже чуть подался к нему. — И Уну учит. Ты не видел, что она делает. Кого прежде к предкам провожали, те теперь у наших костров сидят. И ваших выправит.

Вияк медленно кивнул. Лоскут кожи всё ещё лежал у него на ладони, но он больше не мял его.

— Главное, чтобы Харн видел.

Канк замялся. Положил резец, потёр пальцы. Они затекли от мелкой работы. Потом поднялся, подтянул верхнюю шкуру.

— Пойдём на воздух. Ненадолго. Надо спину разогнуть.

Вияк аккуратно оставил лоскут рядом с остальными. Поднялся следом. Канк проверил, ровно ли стоит чашка, подвинул сухой клей подальше от воды и вышел первым.

Холод защипал разогретое лицо. Канк повёл плечами. Возле печей лежали приготовленные дрова, у скальной стены били камень. Частый негромкий стук прерывался одним звонким ударом.

Вияк вышел, придерживая полог, чтобы тот не хлопнул. Посмотрел на печи, на сложенные возле них сосуды, перевёл взгляд к шалашам.

Канк поймал этот взгляд и не стал молчать.

— А это ведь только начало, Вияк. Ты пока мало видел. И мы ещё мало сделали.

Шаман повернулся к нему.

— Мало?

— Мало, — уверенно повторил Канк. — Ив может дать ещё много. Он говорит о том, что будет весной, после снегов, а я иной раз и представить не могу. Но то, чему уже научил, — всё перед нами. Мы держим это в руках, пользуемся. Не только слушаем у костра.

Он обвёл рукой стоянку.

— Тут меньше хворых будет. Шкуры лучше, еды больше. Дети зиму переживут, старики не будут мёрзнуть без хорошей кожи. Он сделает жизнь Ивы лучше, чем у всякой иной стаи. Я это вижу, Вияк. И знаю, что ещё не всё взял из его даров.

Канк говорил с увлечением, почти так же, как прежде объяснял про клей. Всё, о чём рассказывал, было прямо здесь.

Вияк немного сощурился, но улыбка у него осталась мягкой.

— Ты хорошо говоришь, Канк.

Юноша хотел ответить, но шаман продолжил:

— Только я вижу, к какому костру ты меня ведёшь.

Канк замолчал. Он и не пытался скрывать этого, только не думал, что Вияк так прямо скажет.

— Я вижу блага Ивы, — добавил шаман. — И дары Тан-Ор-Аха вижу. Мне хочется знать, как вы всё это делаете. Хочется самому научиться, своим показать. Но я ещё иду за Харном.

— Отчего?

Вияк посмотрел в сторону шалашей Серых Волков.

— Я ему должен.

Канк хотел спросить, за что должен, но по лицу шамана понял: сейчас тот не станет рассказывать.

— А что мешает Харну идти за Тан-Ор-Ахом? — спросил юноша. — Ты за Харном, он за Ивом. От этого же стая хуже жить не станет.

Вияк провёл ладонью по вороту, расправил сбившийся мех.

— Ты думаешь, всё так просто?

— Он же не требует отказаться от шкуры. Имя своё бросить тоже не велит. Харн будет Харном, ты Вияком. Волки останутся волками. У нас и олени есть, и соколы. Никто им не говорит забыть тех, кто перед ними жил.

Вияк опустил глаза к снегу. Носком немного сдвинул тонкую корку, под которой проступила сероватая крошка.

— Наверное, гордость мешает, — ответил он наконец. — Он же вождь. Сам ведёт. А ты говоришь — пойти за другим. Ещё и за тем, кто много моложе.

Канк ничего не ответил.

Они стояли у края тропы, откуда виднелась дальняя часть долины. Ветер тихо шуршал по шкурам шалаша, перебирал завязки. Из-под навеса тянуло тёплым запахом угля и нагретой земли. Дальше воздух был совсем другой, холодный, ясный, и Канк немного запрокинул голову, глядя на горы.

Белые вершины поднимались над тёмными склонами. Там, где солнце ещё не добралось, снег казался синим, а скальные выступы — почти чёрными. Лес вдали лежал неровной полосой, редел к реке, снова густел за ней. Меж деревьями местами поблёскивало белое.

Со стороны склона доносилось журчание воды. Река бежала под снегом и льдом, находила открытые места, шумела возле камней. За людскими голосами её обычно не замечали, а сейчас Канк слышал ясно. Даже немного удивился, как спокойно всё было вокруг.

Он помнил и другое. Голоса у шалаша Горма. Тяжёлое дыхание и бой сердца. Ваку, который стоял напротив вождя и уже не скрывал, чего хочет. Он видел издали.

Тогда тоже ещё можно было говорить.

— Я видел гордых вождей, Вияк, — сказал Канк, опуская взгляд. — Наш Горм не хотел признавать, что ослабел. Всё держался за своё имя, за то, каким был прежде. И оттого умер.

Канк помнил, как Горм учил Белка. Не был он дурным вождём, не всегда. Оттого говорить о нём было тяжело.

— Вождь Соколов, Кай-Хак, отдался ягодной воде, — продолжил юноша. — Утерял силу, а всё хотел, чтобы его видели сильным. Вака считал себя сильнейшим из волков. Думал, что всё может взять, что никто ему поперёк не встанет. И тоже теперь на Той стороне.

Вияк поднял голову. Слушал уже без той улыбки, с которой прежде расспрашивал о горшках.

— Нет толка от гордости, — сказал Канк. — Она ведёт лишь к крови. Вождь ещё может думать, что стоит за своё имя, а стая уже мёрзнет, голодает, режет друг друга. Кому от его имени тепло станет?

Шаман долго не отвечал. За его спиной полог немного надулся, опал, завязка тихо стукнула по жерди.

— Ты прав, — проговорил Вияк. — Гордость людей не накормит.

Канк ощутил, как внутри что-то отпустило. Ему уже захотелось продолжить, сказать, что Харн может избежать всего этого. Что Ив примет его, что вместе будет легче. Только Вияк сам заговорил раньше.

— Скажи мне тогда прямо.

Канк повернулся к нему.

— Тан-Ор-Ах и впрямь отпустит нас, если мы захотим уйти?

Канк посмотрел мимо шамана, на шалаши Серых Волков. Изнутри их шалаша доносилось слабое потрескивание угля.

Канк мог рассказать Вияку, как сварить клей. Знал, отчего трескается горшок, чем очистить кожу, сколько смолы добавить, чтобы состав стал мягче. Если ошибётся — увидит, переделает. Тут же он не знал, что ответить.

Сказать, что отпустит, хотелось. Только Канк не слышал от Ива таких слов. И не мог дать их за него.

— Тан-Ор-Ах сделает то, что лучше для Ивы, — ответил он наконец.

Вияк не отвёл взгляда.

Канк немного подтянул ворот. Холод уже пробрался под шкуру, но возвращаться в шалаш он пока не спешил.