— Но я так не сделаю, — сказал Ранд, немного качнув головой. — Начнём рвать друг друга — все помрём. Кто тут, кто после, когда к нам придут львы. Ты же этого не желаешь?

Белк тяжело выдохнул через нос.

Он хотел сказать, что Ив не поверит. Что знает Ранда, помнит его обещание, не станет сразу бить волков. Но слова не шли. Ив мог не поверить. Мог сначала спросить, посмотреть, подумать. Только смотреть ему придётся на мёртвого Белка, а слушать — живого Ранда.

Да и не один Ив жил в Иве.

— А если ты пойдёшь к нему со своим языком, — Ранд чуть подался вперёд, — я уйду. Туда же, куда ушла Ита.

Белк поднял глаза, встретил его взгляд.

— Дорогу найду, — продолжил Ранд. — Она нашла, и я найду. Принесу им лук. Покажу, как делать, как натягивать жилу, как бить. Думаешь, они не дадут мне места у костра за такой дар?

Он говорил спокойно. Даже как-то просто, словно уже всё обдумал и теперь лишь делился тем, что виделось ему ясным.

— А после вернусь. Со львами. И не стану ждать под склоном, пока Ив придумает новую дрёму. Я знаю, где ваши тропы, где вы глядите, где не глядите. Знаю, когда охотники уходят и кто остаётся у женщин. Ты ведь понимаешь, Белк?

Белк понимал.

И оттого было ещё поганее. Он сам напомнил о запрете, желая сбить с Ранда эту довольную спесь. Пусть не думает, что всё ему позволено, что можно брать дары Ива и плевать на его слово. А теперь стоял и слушал, как тот обещает привести к ним львов.

Не грозится в злости, не выплёвывает первое, что пришло на язык. Обещает.

Белк видел, что он способен на это. Ранд не станет долго терзаться, выбирать, вспоминать, кто сидел рядом с ним у костра. Если решит уйти — уйдёт. И знание унесёт с собой, сколько бы Ив ни запрещал. Ни слова, ни имя Тан-Ор-Аха его уже не остановят.

— Но мне этого не нужно, — продолжил Ранд. — Я не желаю худа Иве. Мне хорошо у её костра. Я хочу, чтобы она была сильной, чтобы у неё было много охотников, еды, добрых шкур. Чтобы она росла.

Он немного отступил. Белк только теперь ощутил, как затекла шея, которую он всё это время держал напряжённой.

— Дана носит моё дитя, — сказал Ранд. — Оно родится тут. Будет есть нашу еду, спать под нашими шкурами. Станет листом Ивы. Зачем мне вести львов к своему дитю?

Белк ничего не ответил. Он помнил Дану, как она улыбалась, глядя на Ранда, как клала ладонь на живот. Не хотелось думать о ней сейчас. Совсем не хотелось.

— И Ив выправил мне ногу, — добавил Ранд, глянув вниз, на унт Белка. — Я этого не забыл. Мог оставить в лесу, мог дать мне сгнить. Не дал. Ты думаешь, я только то помню, что мне Вака сделал?

Белк медленно разжал кулаки. Пальцы болели, ногти продавили кожу ладоней.

Ему хотелось, чтобы Ранд лгал. Хоть сейчас, хоть в чём-то. Тогда всё было бы проще. Змея — змея, сколько ни грей её у груди. Но он видел, что и тут тот не лукавил. Помнил Ива. Желал добра Дане, своему ещё не рождённому дитю. Хотел, чтобы Ива стала большой и сильной.

И всё равно мог привести к ней львов.

Одно не мешало другому. Вот что Белк никак не мог уложить в голове, хоть и понимал. Ранд не отдавал себя стае так, как отдавали другие. Он оставался возле её костра, пока сам того желал. И теперь ясно показал, что будет, если его попробуют отогнать.

Белк провёл языком по зубам, пытаясь отлепить смолу. Хотелось сплюнуть, но он сдержался. Только перевёл взгляд на горшок у входа. Над водой ещё вился слабый пар. Он ведь пришёл умыться. Просто умыться, пока стоянка не проснулась.

Ранд вдруг глянул мимо его плеча. Лицо его переменилось, вновь стало почти довольным.

— Шинта уже идёт, — сказал он. — Пора мне.

Белк немного повернул голову. Меж шалашами и впрямь показался охотник, поправляющий ремень за плечом. Шёл спокойно, поглядывая под ноги. Ещё не видел их как следует в предутреннем сумраке.

Когда Белк вновь посмотрел на Ранда, тот уже отступил к снегоступам.

— А ты развяжи путы, Большой Медведь, — сказал он, приседая, чтобы подтянуть крепления. — Те, что тебя держат. Ив идёт дальше, а ты всё оглядываешься, кто остался позади. Так он и тебя оставит за спиной. Рано или поздно.

Ранд выпрямился, поправил чехол с дротиками. Будто ничего и не было, кивнул Белку и двинулся навстречу Шинте.

Белк остался у банного шалаша. Он слушал, как поскрипывают снегоступы, как Ранд негромко окликает охотника. Потом вновь разжал ладони, глянул на следы от ногтей.

На стоянке уже начинали просыпаться.

Уна и Кон. Перед полуднем

Уна провела ладонью по мягкой коже, разгладила складку и потянула край на себя. Снизу показалась жердь. Она нахмурилась, поправила подстилку ещё раз.

— Тут надо толще, — сказала она Кону. — Под плечами. Принеси ту, что у входа лежит.

Мальчик тут же поднялся, подхватил свёрнутую шкуру. Развернул, посмотрел на неё с обеих сторон и только после подал Уне. Она кивнула. Запомнил. Прежде он мог схватить первое, что попадалось под руку, а теперь уже сам глядел, чистое ли, сухое ли, не остались ли на коже сор и старые пятна.

Дуга утром перенесли в соседний шалаш, к остальным раненым. Временно, пока здесь готовили место. Уна помогала нести его, придерживала больную ногу и всё время чувствовала, как напрягалось его тело. Он ничего не спрашивал. Только глядел на неё, на Кона, на пустую теперь лежанку.

Отсечь ступню собирались завтра. Если охотник позволит.

Харн обещал поговорить с ним, а Ив велел готовить всё заранее. Сейчас его рядом не было — ушёл к реке. Уна не стала спрашивать зачем. У него всегда находилось что-то, чего другие ещё не видели, и всё же ей хотелось, чтобы в этот день он оставался поближе.

— Этот горшок тоже? — спросил Кон, поднимая небольшой сосуд.

— Тоже. Только сперва вымой. Не тем мхом, которым чаши раненых тёр.

Он кивнул и отставил горшок к остальным.

Вдоль стены уже стояла приготовленная посуда, отдельно лежали мягкая кожа для обмоток, сухой мох и запасные ремни. Уна перебрала костяные иглы, проверила, не треснула ли какая, сложила обратно. Одна цеплялась за кожу, и она отложила её в сторону. Пусть Канк глянет, можно ли выправить.

Она не знала, сколько всего им понадобится. Ив говорил, что лучше приготовить больше, чем потом искать, пока человек лежит с раскрытой плотью. От этих слов ей всякий раз становилось не по себе. Она уже помогала ему с глубокими ранами, видела разорванное мясо, сломанные кости. Но одно дело — выправить то, что порвал зверь или рассёк камень. Совсем другое — самим вести нож.

Кон присел у очага. Вода тихо шумела в горшке, пар забирался под шкуры. Он поправил полено, и Уна сразу качнула головой.

— Не это. Дымное. Сухих принеси.

Завтра здесь должно быть тепло. Дуга придётся раскрывать, и она не желала, чтобы его ещё и холод терзал. Но дым тоже мешал. Ив должен видеть, что делает, а им обоим придётся быть рядом. Уна подвинула жировой светильник, посмотрела, куда падал свет. Потом переставила его выше, на широкую плоскую плитку.

Сколы ещё делали. Зиф обещал принести, как закончит. Ив просил тонкие, острые, несколько одинаковых, чтобы не пришлось останавливаться, если один треснет или затупится. Уна не могла представить, как такими маленькими кусками камня можно отнять целую ступню. Но Ив, видимо, представлял.

Ей оставалось сделать всё, что зависело от неё.

— Ты уже видела такое? — спросил Кон, вернувшись с дровами.

Уна не сразу ответила. Сложила рядом две полосы мягкой кожи, расправила третью.

— Видела.

Мальчик замер, так и не опустив дрова.

— Правда?

— Ещё малой была. При Ите.

Он присел, осторожно положил принесённое. Уна поняла, что теперь он не отстанет. Так же, как когда-то не отставала она сама, пока Ита не сердилась и не велела набрать в рот воды.

— Охотник в реку провалился, — начала она. — Шёл потом в мокрых шкурах долго. Снега были тяжёлые, ветер. Когда вернулся, ступня уже не чуяла рук. Ита грела её, давала живую кору. Только пальцы посинели, а следом и плоть выше, горела огнём. Как у Дуга теперь. Не совсем так, но похоже.