— Давайте заполненный.

— Да там остатки потом внесут.

— Тогда потом подпишу.

Он удивляется. Я не объясняю, что видел женщину, которая месяцами пыталась вернуть себе право верить собственной памяти. Её история не должна становиться моей страшилкой для чужих людей.

Просто жду, пока лист допишут, и читаю. Оказывается, кроме расходников в нём стоит подтверждение приёмки старого покрытия. Я его не принимал.

Убираем пункт. Борис вздыхает, но спорить не начинает.

По дороге в гостиницу покупаю нормальный ужин. Не булку, которую можно съесть над инструментами, а еду, для которой нужно сесть. Это ещё одна договорённость с собой: не превращать каждую поездку в испытание, после которого близким достаётся человек, способный только спать.

Ася звонит сама.

— Пап, ты видел моё сообщение?

Открываю. В классе снова поменяли время репетиции. Она отправила утром, я прочитал, но не ответил. Сразу хочется оправдаться объектом, людьми, накладной. Всё правда. Но её вопрос тоже правда.

— Видел. Не ответил. Извини. Сейчас внесу в календарь.

Она молчит.

— Я не спрашивала, что ты внесёшь.

Сажусь на кровать.

— А что?

— Ты приедешь?

В горле становится сухо. Девятилетнему человеку не нужен рассказ о моём развитии. Ему нужно знать, будет ли место в зале опять пустым.

— На выступление приеду. Поездка заканчивается раньше. Если случится что-то, что помешает, ты узнаешь от меня сразу, а не когда уже выйдешь со сцены.

— Ты так серьёзно говоришь.

— Потому что для меня это серьёзно.

Она долго дышит в трубку, потом спрашивает, можно ли показать платье. Поворачивает камеру. Оксана стоит за её спиной, держит плечики.

Я не произношу привычное «красивое» и не пытаюсь вернуться к работе. Спрашиваю, удобно ли поднимать руки, не колется ли шов, те ли туфли. Ася оживляется, рассказывает целую историю про одноклассницу, которая хочет такое же.

Оксана встречается со мной взглядом на экране. Не улыбается благодарно, словно я сделал ей подарок. Просто кивает. Это мой ребёнок, я не помогаю бывшей жене быть её родителем. Я сам им остаюсь.

После звонка перечитываю письмо заказчика. Предлагают задержаться ещё на неделю — если удастся, обещают расширить оплату. Срок ответа до утра.

Работа действительно интересная. И деньги не лишние. Я чувствую, как легко могу начать складывать из этих двух обстоятельств доказательство, что выбора нет.

Открываю календарь. Сначала смотрю на Асину дату. Потом на согласованные дни. Потом уже на цифры.

Отвечаю, что эту поездку не продлю. Дополнительную часть можно обсудить отдельно после оценки и без обещания моего постоянного присутствия.

Палец на секунду задерживается над кнопкой отправки.

Мне тридцать девять, а всё ещё кажется, что после отказа работу навсегда отдадут кому-то более удобному.

Отправляю.

Ничего не происходит. Не гремит телефон, не закрывается профессия, в которой прожил столько лет. На экране остаётся обычное письмо.

На следующий день Марина просит объяснить ей, как можно организовать вторую часть без моего непрерывного пребывания. Мы садимся в пустой комнате, считаем выезды и работу местного мастера. Он моложе меня, зовут Илья, сначала молчит, потом начинает задавать точные вопросы.

Я ловлю себя на неприятном желании оставить самую сложную часть за собой. Так будто меня нельзя заменить, и это приятно. Потом вспоминаю, что сам же не хочу оказаться человеком, без которого всё рушится.

Показываю Илье одну из деталей. Он предлагает свой вариант крепления. Не всё мне нравится, объясняю почему. Он не обижается, рисует иначе. Через полчаса у нас есть рабочий разговор, а не мой экзамен для него.

К вечеру Борис приносит заполненную ведомость. Кладёт на стол со словами:

— Тут уже без сюрпризов.

Читаю. Сюрпризов действительно нет.

— Спасибо.

Он смотрит насторожённо, потом усмехается.

— Всё равно прочитаете?

— Всё равно.

— Ну и правильно.

Из неприятного начала не обязательно получается война. Иногда люди просто привыкают, что границы не исчезнут, и начинают об них меньше ударяться.

Ирина звонит, когда я чищу инструмент. По первому вдоху слышу, что день у неё плохой.

— Ты можешь пять минут? — спрашивает.

Вокруг стоят рабочие, грохочет пылесос. Выхожу в коридор, закрываю дверь.

— Могу.

Она рассказывает про пересчёт у заказчицы. Срок сдвинули, а часть исходных данных поменяли после того, как она уже сделала работу. Теперь ей предлагают просто поправить, потому что «там же почти всё готово».

Я сразу знаю, что сказать. Нужно не соглашаться, нужно показать переписку, назвать новые сроки. Слова уже стоят во рту. Но она звонит не обязательно за тем, чтобы я ещё раз объяснил ей её же профессию.

— Тебе сейчас нужен совет или просто выговориться?

На другом конце тишина.

— Я не знаю. Мне кажется, я опять всё испортила. Сказала, что за вечер не успею, а теперь боюсь, что меня больше не позовут.

Прижимаюсь спиной к прохладной стене.

— Я вчера отказался продлевать поездку. Полчаса после этого думал, что больше никто никогда не даст мне работу.

Она выдыхает со смешком.

— Правда?

— Правда. Пока не перестал смотреть в почту.

— А сейчас?

— Сейчас обсуждаем другой формат.

Ирина молчит. Слышно, как она что-то перекладывает, потом говорит:

— Я не хочу, чтобы ты всё время приезжал к человеку, у которого проблемы.

Смотрю на закрытую дверь. За ней мои проблемы с объёмом, чужими ожиданиями и собственной привычкой быть незаменимым. Если скрыть всё это от неё, действительно получится, что трудности есть только у Иры.

— У меня они тоже есть. Я просто сегодня раньше начал рассказывать про лестницу.

Она смеётся — первый раз за разговор.

Обсуждаем её письмо. Я не диктую. Она читает вслух, сама меняет несколько фраз. Там, где хочет написать «извините, что подвожу», останавливается.

— Я ведь не подвожу, да?

— Ты сказала, что можешь сделать и когда.

— Хорошо.

В голосе нет облегчения навсегда. Просто на сегодняшний вечер хватает.

Позже она присылает: «Ответили. Согласовали до четверга. Часть правок отдельно».

Я радуюсь не меньше, чем своему решению с заказчиком. Потом замечаю следующее сообщение:

«Миша проснулся. Я очень хочу, чтобы кто-нибудь сейчас просто помыл пол».

Нельзя приехать. До неё несколько часов дороги, завтра работа, у неё не катастрофа. И всё равно мучительно хочется немедленно что-нибудь сделать, чтобы перестать быть человеком на другом конце телефона.

Открываю приложение доставки. Уже выбираю продукты, когда останавливаюсь.

Она сказала про пол. Не про еду. И не просила, чтобы я без спроса отправлял в её маленькую квартиру ещё три пакета заботы.

«Могу заказать то, что тебе нужно. Или просто побыть на связи, пока укладываешь. Что сейчас лучше?»

Ответ приходит не сразу.

«Побудь. Только можно я не буду разговаривать?»

«Можно».

Ставлю телефон рядом, убираю инструмент, слышу её шаги и Мишино возмущённое гуление. Иногда она что-то шепчет сыну. Иногда вздыхает. Ни одна такая минута не выглядит достаточно значительной, чтобы о ней рассказывать. А мне кажется, именно их мне раньше и не хватало в собственной жизни.

Когда он засыпает, Ира тихо говорит:

— Я здесь.

— Я тоже.

Мы не произносим ничего большого. Я спрашиваю, ела ли она. Она отвечает честно: толком нет.

— Тогда сначала поешь. Я пока душ приму. Потом десять минут, если останутся силы.

— Ты мне командуешь?

Вопрос лёгкий, но я слышу, что она проверяет.

— Предлагаю. Можешь отказаться.

— Не хочу отказываться. Хочу бутерброд.

После разговора иду в душ и стою под водой дольше обычного. Чувствую усталость в плечах. Не неприятную, которая делает всех вокруг помехой, а простую: я работал, разговаривал, был нужен и не сделал из этого подвиг.