— Нет.

— Тогда сначала поговори с дочерью. И подумай, сколько раз она услышит «потом».

Оксана не запрещает. От этого решать тяжелее.

С Ириной встречаемся вечером. У неё сложный день, я знаю. Думаю отложить, но понимаю: если всё время ждать, когда ей станет легко, она узнает о моей жизни последней.

Рассказываю.

Она слушает, потом спрашивает про сроки, деньги, что именно мне интересно. Я ждал тревоги или обиды. Вместо этого она смотрит на задачу так же внимательно, как на сложный заказ.

— Ты хочешь поехать?

Мы уже несколько недель на «ты». Каждый раз слышу это с удовольствием.

— Хочу часть работы. Не хочу исчезнуть на три месяца.

— А можно договориться на часть?

— Не знаю. Письмо такое, будто нужен человек целиком.

Ирина улыбается устало.

— В письмах часто так пишут. Можно спросить.

Мне почти смешно. Я учу её не брать на себя лишнее, а сам сижу перед чужим условием, как будто оно последнее слово мира.

— Ты не против?

Она смотрит внимательнее.

— Мне будет не хватать тебя. Но я не хочу, чтобы через год ты сказал, что отказался от важного из-за меня. Сначала пойми, чего хочешь сам. Потом обсудим, что это значит для нас.

Я люблю её в этот момент сильнее, чем умею сказать. Не за удобство. За то, что она не делает вид, будто выбор ничего не стоит.

Ася реагирует иначе.

— Ты опять уедешь?

Это «опять» относится к годам, когда я жил с её матерью. Ребёнок хранит историю не по удобным для взрослых главам.

Сажусь рядом.

— Пока не решил. Если поеду, не на всё время. Хочу понять, как сделать так, чтобы наши дни не исчезли.

— Ты обещал в ноябре на выступление.

— Помню.

— Ты и тогда помнил.

Она имеет право так сказать. Я действительно однажды приехал, когда всё уже закончилось. В руках был огромный букет, который не заменил пустое место в зале.

Не обещаю, что никогда больше не опоздаю. Рассказываю, как буду проверять даты и какие условия предложу. Ася слушает недоверчиво. Доверие ребёнка восстанавливается не одной правильной беседой.

На следующий день звоню заказчику. Предлагаю формат, в котором могу отвечать за свою часть и не жить на объекте три месяца. Сумма будет меньше. Некоторые возможности уйдут другому мастеру. Мне неприятно это произносить, но голос не ломается.

Заказчик обещает подумать.

В мастерской Ирина сводит расчёты по нескольким проектам. У неё теперь работа и у Ольги, и со мной. Я боюсь, что она опять заберёт весь объём, пока не упадёт. Не говорю «тебе нельзя». Спрашиваю, что у неё с расписанием.

Она показывает календарь. В нём есть не только заказы, но и пустые блоки.

— Это что?

— Ничего. Специально. Если всё заполнить, любая сопля разрушит неделю.

Смеюсь.

— Очень профессионально.

— Выстрадано.

Заказчик соглашается на часть моих условий. Я беру меньше, чем мог бы, но остаюсь человеком, которого близкие будут видеть не только на экране. Ирина радуется не так, будто я принёс ей доказательство любви. Так, будто у меня получилось важное собственное решение.

Через неделю я уезжаю на пять дней. Ася требует фотографировать всё интересное. Ирина просит не работать в дороге, когда за рулём. Я ловлю себя на том, что хочу звонить ей не с отчётом, а просто потому, что в комнате гостиницы тихо без её голоса.

В первый вечер в гостинице я разбираю сумку и нахожу между футболками Асин рисунок. Внизу маленькими буквами: «Покажи, где ты будешь спать». Не признание, не открытка. Задание человеку, который однажды уже обещал позвонить из другой жизни и слишком часто забывал.

Фотографирую комнату. Кровать, стол, окно с видом на аптечную вывеску. Потом делаю ещё один снимок — выключатель возле подушки.

«Очень важная деталь. Можно не вставать».

Дочь отвечает сразу:

«А чайник есть?»

Фотографирую чайник.

«Кружка одна?»

«Две. Вторая для печенья».

Она присылает смеющийся смайлик. Я сижу на незнакомой кровати и чувствую себя так, будто справился с работой, за которую никто не заплатит, но которую всё-таки нельзя передать другому мастеру.

Объект находится в старом доме, где после ремонта собираются открыть небольшой гостевой зал. Меня пригласили из-за лестницы и нескольких предметов, которые хозяева хотят сохранить. Перила с потёртой древесиной, дверцы встроенного буфета, стол, возле которого прожили несколько поколений. Не дворец. Достаточно сложная работа, чтобы не хотелось делать её наспех.

На первой встрече управляющий, Борис, пожимает руку крепче, чем нужно.

— Хорошо, что добрались. Нам как раз человек нужен, который не станет на каждую щепку бумагу писать.

Смотрю на лестницу. На одной ступени лежит удлинитель, через него перешагивают рабочие. У стены под полиэтиленом стоят снятые дверцы.

— Сначала посмотрю, — отвечаю.

Через час выясняется, что «несколько предметов» успели превратиться в весь первый этаж. На столе лежит ещё одна ведомость, которой не было в письме. Кто-то добавил цифры ручкой, рядом с моей фамилией.

— Это пока предварительно, — говорит Борис. — Вы же на месте. Разберёмся.

Я узнаю интонацию и потому раздражаюсь сильнее, чем стоило бы. Раньше сам произносил: раз уж ты здесь, посмотри ещё. Ирина теперь учится не соглашаться автоматически. Мне, оказывается, тоже полезно.

Прошу показать владельца или человека, который утверждает объём. Борис хмурится.

— Я всё веду.

— Тогда давайте сверим, что именно ведём вместе.

Он достаёт телефон, звонит. На лестнице становится тесно от людей, которым я мешаю вовремя начать. Раньше я бы уже взял инструмент, чтобы доказать, что не ленюсь. Сегодня фотографирую состояние деталей и записываю вопросы.

К полудню приезжает хозяйка, Марина. Она торопится, извиняется, одновременно отвечает на сообщения. Я показываю две ведомости.

— Мы договорились на вот эту часть. Вторую оценить могу, но в те же пять дней не помещу.

Она смотрит на Бориса.

— Вы же говорили, мастер всё успеет.

Он разводит руками.

— Я думал, можно совместить.

В этой фразе всегда так удобно отсутствует тот, кто будет совмещать.

Я объясняю последовательность: сначала проверить крепления и состояние, потом выбирать подход к работе. Не обещаю сроки на то, чего ещё не видел. Марина слушает внимательнее, чем я ожидал. Просит прислать отдельно, что нужно решить сейчас, а что можно отложить.

Когда она уходит, Борис наклоняется ко мне.

— Зря вы при ней. Мы бы между собой…

— Между собой потом не согласуем её ожидания.

Он молчит и идёт к рабочим.

Мне неприятно. Хочется, чтобы на новом месте сразу были рады. Очень похоже на желание женщины в незнакомой семье: я сейчас всё сделаю, вы только не считайте меня трудной.

Набираю Ирине сообщение, потом стираю. Она не обязана в обед становиться моим производственным советом. Пишу короче:

«На объекте работы больше, чем в письме. Объём уточняем. Пока всё по плану поездки. Как вы?»

Через некоторое время приходит фотография Мишиной ладони, испачканной чем-то оранжевым.

«Морковь победила. У меня всё в пределах плана, кроме стены».

Смотрю на снимок дольше, чем нужно. У неё тоже идёт работа, только клиент не признаёт ни утверждённого объёма, ни перерыва на обед.

Во второй половине дня нахожу на нижнем торце дверцы старую карандашную отметку. Высота, дата, две буквы. Не редкость и не тайна, просто след человека, который когда-то снимал мерку. Мне хочется показать Ирине. Не потому, что это романтично, а потому, что она умеет радоваться точности, за которой виден чей-то труд.

Делаю снимок, отправляю без объяснений.

Она отвечает:

«Кто-то тоже боялся забыть размер».

Улыбаюсь.

Вечером Борис приносит мне лист на подпись. Говорит, для пропуска расходников, обычная формальность. Лист заполнен наполовину, внизу место под ещё несколько строк.

Я даже не протягиваю руку за ручкой.