— Мам, все о’кей. Я жив. Скоро опять позвоню.

Джейми не удалось услышать голос Брайана. Никогда в жизни он не чувствовал такой обиды.

Больше Брайан не звонил.

Сары тоже не стало — неоперабельная опухоль. А Джейми все ждал у телефона, чтобы услышать голос своего мальчика.

Он глотнул еще скотча, мысленно оценивая степень своего опьянения. Если утром что-нибудь принять, чтобы встряхнуться, все будет о’кей. Ладно, не о’кей. О’кей уже никогда не будет, но работать он сможет.

Он поставил бутылку и снова пробежался по каналам четыре раза. Пять. Семь. Все программы одинаковые. Они всегда одинаковые. Все всегда одинаковое. Он подумал о пистолете. Подумал о бутылке. Подумал о своем ребенке. Снял трубку и набрал номер, записанный от руки на обороте его собственной визитной карточки. Она так долго лежала у телефона, что покрылась пылью.

Трубку взяли с первого раза, будто человек на той стороне ждал звонка.

— Джайлс, э-э... Руперт? — тихо сказал Джейми. — Извините, я знаю, что уже поздно...

— Отнюдь, — очень вежливо ответил британец. — Я только что поставил кофейник на огонь.

Потерявшиеся... но не забытые. Потерявшиеся... но не забытые.

Баффи проснулась с лицом, мокрым от слез. Неужели ей снова снилось, что она на дороге?

Она лежала неподвижно, крепко зажмурившись, чувствуя боль, просто поддаваясь ей еще только на один миг, позволяя ей жечь себя. Потом она вытерла слезы. Если быть с собой очень честной — а именно такой она была последние месяцы — она знала, что ей это не снилось.

Она надеялась, что слезы вылечат очень глубокую рану, врезавшуюся прямо в душу. Ту боль, которая терзала ее, даже когда она улыбалась.

Так много погибших друзей. Форд. Кендра. Мисс Кэлендар.

Погибшая любовь. Ей вспомнилось лицо Ангела.

Даже сейчас мама отчаянно цеплялась за мысль, что Баффи совершила какую-то ошибку и поэтому стала Избранной. Будто Джойс обвиняла ее в чем-то, считая, будто пожизненная битва с силами тьмы послана в наказание за вынос тюбика губной помады из универмага «Мэйси». Потому что, если судьба Истребителя постигла тебя за плохой поступок, может быть, если ты его исправишь, приговор будет смягчен.

Очень далеко от истины.

Баффи знала, что некоторых никогда не касается никакая порча. Когда многого не ждешь, получаешь все, что хочешь: мужа или жену, хорошую работу, детишек. Покупаешь в супермаркете симпатичные магнитные таблички и лепишь их на холодильник. «Стоит потратить время, чтобы понюхать цветы», «Поцелуй повариху», «Во что веришь — того достигнешь». Эти люди ходят в церковь или имеют хобби, как миссис Кэлхун, живущая через дом, которая полдня раскрашивает картинки по цифрам. Готовыми картинками она очень гордится, но на самом деле она только наносит краску по нарисованным контурам на картоне. Даже цвета не выбирает. Краски в тюбиках продаются вместе с картоном, и на тюбиках стоят номера.

В жизни Баффи ничего подобного не бывало. Не было ни единого места, где надо было бы оставаться в пределах очерченных границ.

Бывают люди, у которых жизнь полна радости. Как эта художница, Мэри Кассатт. Она наверняка очень счастливая мама, раз рисует все эти портреты матерей с детьми. Баффи легко представила себе, как эта художница купает пухлого младенца или укачивает его на руках.

Потом перед ней возник Тимми Стагнатовски, разлетающийся в пыль.

Нет, не жалость к себе заставила Баффи плакать во сне. Она — Истребительница, одна на все свое поколение, стоящая между силами тьмы и остальным человечеством. Она это приняла и с этим жила. Для нее это был своего рода экзорцизм — дать себе возможность почувствовать эту боль и попытаться выпустить ее наружу. Отпустить. Но иногда она ощущала, что с каждой слезой теряет больше, чем боль. Она теряет способность глубоко любить, страстно желать...

Баффи глубоко вздохнула и остановила плач. Больше она не могла выдержать — сейчас. Просто всегда самое темное время — перед рассветом. По крайней мере, так сказали бы люди вроде миссис Кэлхун или знаменитой художницы, рисующей детей. Но для Баффи мир становился все темнее и темнее, а рассвет с каждым днем наступал все позднее.

В небе раздавались громовые раскаты, угрожая ливнем. Она подумала: а в самом ли деле это гром? Или это предвестие неизвестного еще зла, спускающегося на землю, с которым ей придется биться?

Но не это заставляло ее плакать. Она приняла свой долг Истребителя. Она не искала способа от него избавиться, не пыталась сбежать.

Больше не пыталась.

Молча смотрела она на то, что осталось от ее прошлой жизни. Мистер Гордо, плюшевая свинка и другие мягкие игрушки. Бабочки на дверях и японские зонтики. Кто-то из маминых подруг сказал, что комната очень милая. Разумеется, не догадываясь, что в шкафу стоит чемодан с двойным дном, а в нем флаконы святой воды, головки чеснока и много-много остро отточенных кольев.

Очень мило.

На ночном столике стояла фотография Ксандра и Ивы. Она слабо улыбнулась. Второй Ивы в мире не найти, и Ксандры тоже встречаются не чаще. Милые друзья. Ей с ними хорошо.

Она услышала голоса и слегка поморщилась. У мамы в этот час гости? Или в доме есть что-то, чего в нем быть не должно?

Повинуясь рефлексам Истребителя, она спрыгнула с кровати, натянула халат и сунула в карман кол.

Быстрыми неслышными шагами пошла по коридору, останавливаясь и пытаясь предупредить любую возможную опасность.

Она услышала плач — надрывный, идущий из глубины души. Знакомый плач.

— Мам? — позвала она тихо.

Побежала вниз по лестнице, потом из передней вышла в кухню.

Джойс Саммерс в плиссированном халате, со спутанными волосами, стояла лицом к Баффи. Она обнимала женщину в черном дождевике, а та безутешно всхлипывала. Баффи видела, что эта женщина цепляется за мать и едва держится на ногах.

— Анна, его найдут, — сказала Джойс и в упор посмотрела на Баффи.

Баффи не знала, что делать. Неловко помявшись, она вышла из кухни на цыпочках и остановилась у лестницы.

— Джойс, он такой маленький! Слишком маленький, чтобы сбежать! Что-то с ним случилось. Что-то плохое, я знаю, знаю! — Женщина почти кричала. — Боже мой, Тимми!

Баффи застыла на месте. Ее захлестнуло чувство вины, и ей пришлось напомнить себе, что она не виновата. Мальчик, который был когда-то Тимми Стагнатовски, был давно мертв, когда она пронзила колом ходячий труп. Не ребенка этой женщины она уничтожила. Но она знает, что с ним случилось, и никогда не сможет сказать этого его матери. Миссис Стагнатовски так и сойдет в могилу, гадая, что случилось с ее милым мальчиком. Каждую ночь она будет подходить к окну смотреть, не бежит ли он по дорожке. Она будет вздрагивать от каждого телефонного звонка. Всю оставшуюся жизнь.

Баффи могла избавить ее от этой муки. Она могла сделать это прямо сейчас.

Сердце ее гулко билось. Она сошла на одну ступеньку. Ей не полагалось говорить об Адовой Пасти, об ужасах и опасностях, от которых она защищала людей. Будет ли миссис Стагнатовски лучше, если она узнает правду? Поверит ли она Баффи? Или предположит, как ее мать когда-то, что она сошла с ума?

— Мы разместим еще объявления, — ласково сказала Джойс. — И я позвоню Лиз де Марко в приют. Если он появится, они попросят его с тобой связаться.

— А если нет? — уныло спросила миссис Стагнатовски. — Если он не понимает, как мы его любим и как по нему тоскуем?

Всегда ли тоскуют по тем, кто сбежал? Баффи ощутила, как на глазах вновь выступают слезы. Усилием воли она подавила их и стала смотреть вдаль, вспоминая дорогу и путь домой.

Она глянула на стеклянные панели дверей.

Солнце уже встало.

Пора в школу.

Баффи под хлещущим ливнем перебежала лужайку Саннидейлской школы; зашнурованные до колен сапоги скользили на грязной траве. По дороге она ворчала себе под нос. Китайская вышитая блузка промокла, подол длинной юбки был заляпан.