— Посмотри на эту нежность, на эту любовь, — говорила мать, глядя на картины увлажнившимися глазами. И от улыбки, с которой она смотрела на собственную дочь, Баффи становилось совестно. Потому что она такой матери не заслуживала. Она так часто ее подводила.

Сегодня, например.

Джойс взглянула на нее в упор.

— Сегодня пришло много людей. Мы много денег заработали для приюта. — Голос ее дрогнул. — И многие меня спрашивали, где моя дочь. О, я улыбалась и отвечала, что ты занимаешься в библиотеке. Баффи, я знаю, что у тебя есть твой... долг, но ты же мне обещала прийти.

Баффи уставилась на собственные руки.

— Мам... — сказала она. И больше ничего не сказала. Нечего было больше сказать.

— Ложись спать, — устало произнесла Джойс и пошла к двери.

Подавленная Баффи села на кровать, ненавидя собственную жизнь.

— Иногда я жалею... — сказала Джойс почти про себя, стоя в дверях, и Баффи замерла.

Жалеет — о чем?

Что Баффи вернулась?

Мать вышла в холл, остановилась, полуобернулась — но не обернулась. Будто не могла больше видеть Баффи.

— Приходила одна пара — поговорить с работниками приюта, — сказала она вполголоса. — У них мальчик пропал, его нет почти неделю. Зовут Тимми. Он в седьмом классе. Они страшно переживают. Ты можешь себе представить, каково это — каждую ночь гадать, где твой ребенок?

По щекам Баффи покатились слезы.

Тимми. Маленький Тимми Стагнатовски. Она вспомнила это лицо. В магазине висели объявления:

«Пропал мальчик. Пожалуйста, помогите его найти».

Баффи точно знала, где он. Точнее, где он был в последний раз. Сегодня ночью она вогнала ему кол в сердце.

Мать закрыла за собой дверь.

Много прошло времени, пока Баффи заставила себя встать и выключить свет. Потом разделась и забралась под одеяло.

Было уже больше двух часов ночи, когда она смогла уснуть.

Это было в три часа ночи. Час волка.

На автовокзале Саннидейла Конни де Марко притулилась к стенке и молча смотрела, как дамы раздают брошюры о новом Саннидейлском Приюте Беглецов. Одна из них была одета в старомодное пальто с подбитыми плечами. Другая — в комбинезон или что-то вроде того и широкую куртку из полиэстра. По возрасту они годились Конни в матери. На самом деле одна из них и была матерью Конни.

Маму звали Лиз, и она была на вид уже очень немолодой. Курчавые черные волосы тронула седина. Конни состроила гримасу отвращения. Могла бы хоть прокраситься, грим наложить и одеться получше. Хорошо бы мама была клевой и умела хорошо выглядеть, как мама Корделии Чейз. И вообще жить бы, как Корделия. Сколько Конни живет на свете, столько де Марко и бьются в бедности. Отребье из трейлерного парка, которые живут в дешевых квартирах, где пахнет машинным маслом, — отец Конни работает автомехаником.

Конни считала, что именно поэтому Корделия так унижает ее на глазах у всех школьных друзей. Ива Розенберг — единственная девушка, которая хорошо к ней относилась. В компьютерной лаборатории она как-то сказала Конни, что у нее есть способности к программированию. Конни так удивилась, что язык проглотила и ни слова не могла сказать. Ива, наверное, посчитала ее дебилкой.

А потом Ива была все время с Корделией, и потому Конни даже не могла подойти и сказать «спасибо». Теперь вообще не будет случая. Потому что она, Конни, сбежала.

Конни потрогала медальон, висящий у нее на шее на золотой цепочке. Там было написано «КОУНИ», потому что Боб не знал, как пишется ее имя. Кроме одежды, это единственное, что она взяла из дому. Бобби подарил ей этот медальон на день рождения.

И еще — чудесный поцелуй, который видела мать. А уж что мама сказала про Бобби...

Конни тронула медальон и проглотила слезы.

Лиз де Марко и ее лучшая подруга, Лесли Джонс, раздавали листовки о том, как надежен приют, и что туда можно прийти, не называя своего имени. И никто к тебе приставать не будет — это гарантируется.

Может, мама Конни в это и верила, но это была неправда. Приди туда Конни прямо сейчас, ее засыплют миллионом вопросов насчет наркотиков и всякого другого. Всякого другого. Например, что она делала все эти месяцы на улице. Они считали возможным тебя судить, эти дурацкие работники социальных служб и ах-какие-либеральные добровольцы Приюта Беглецов. Особенно эти церковные старухи, которые приносили одеяла и сандвичи. Синеволосая Бригада. Еще не зная тебя, они были уверены, что ты сбежала из великолепного дома, от чудесных и любящих родителей. Что это ты испорченная. Ты и есть проблема. Они вполне верили, что твоей семье без тебя будет лучше, и что ты правильно сделала, что убежала. Но иногда в них просыпалось чувство вины или что там еще, и они пытались тебе помочь.

— Эй, Золотинка!

Конни обернулась и увидела парня в черном пыльнике. Это был Шок, прозванный так за седую прядь. Он утверждал, что увидел как-то встающего из могилы мертвеца, этот мертвец когтями выцарапывался из земли и рвался к Шоку, раскрыв пасть, полную острых больших зубов. Так это было или нет, но седая прядь у него откуда-то была.

Шок и дал ей эту кличку — Золотинка. Ему было не меньше девятнадцати, а ей шестнадцать. Он был ее напарником. Они вместе воровали. Понемножку — так, чтобы прокормиться. У бедных они не воровали никогда. А только у таких, как Корделия Чейз. Или даже у таких, признавалась сама себе Копни, которые были похожи на маму. Или эту дуру Лесли в старомодном пальто, мамину лучшую подругу из церкви. Лиз и Лесли. Так забавно, что у них обеих имена начинаются на «Л».

— Что стряслось? — спросила она у Шока.

— Что-то тут творится, друг, — сказал он ей.

Когда он называл ее «друг», она вспоминала, что они просто друзья. Иногда это ее слегка огорчало, но заставляло помнить, что она обещала сама себе. Скажи он ей когда-нибудь, что любит ее, она бы испугалась, потому что это значило бы, что он ее оставит. Так действует на людей любовь.

Маме удалось заставить Бобби Лопеса ее бросить.

Шок рассказывал:

— Жуткая суматоха там, в парке.

Почти каждую ночь они спали в Визерли-парке. Бывало, что они находили тихий переулок или заброшенный дом, но парк был лучше всего, и многие из уличного населения устраивались там на ночь.

— Что за суматоха? Почему? — спросила она, улыбаясь, когда он сунул ей руку в задний карман джинсов и поцеловал в лоб. Может, они и не любовники, зато — команда. Он ей по-настоящему нравился, и это одна из причин, по которой она никогда не вернется с улицы. Бобби родители не любили, а Шока они стали бы ненавидеть. А она никогда не бросит его здесь одного.

— Говорят, нашли еще тела. — Он щелкнул зубами, будто что-то ел. — Какой-то изврат их обгрыз.

Она покачала головой.

— Хреново.

— Я думаю, надо нам куда-нибудь валить.

Ей стало страшно. Шок когда-то уезжая из Саннидейла на несколько лет. И вернулся только за неделю до того, как они склеились. Конни не знала, почему ее так пугает мысль пересечь границу города. Оставаясь в городе, она была вроде как дома. Не то чтобы ей хотелось домой. Но, как она узнала, мир не намного лучше заднего двора ее дома.

— Но мы-то пока ничего не видели. Я думаю, фигня все это. Полиция придумала, чтобы мы туда не совались.

На его лицо набежала тень — то ли боль, то ли неприятные воспоминания она не знала, что именно, почти все, что происходило у Шока внутри, было от нее скрыто. Пусть он не был ее парнем, но она была единственным в мире человеком, перед которым он мог открыться, с кем мог поделиться. Он ей в этом признался еще при знакомстве, когда они копались на помойке кафетерия Саннидейлской школы, собирая объедки. Она тогда только две ночи как сбежала, и было ей так плохо, что она даже подумывала вернуться.

Сейчас, стоя у Конни за спиной, он дернул ее за волосы, чуть наклонив ее голову назад. Может быть, он с ней заигрывал, но тогда она не знала, что сказать. Они уже полгода были вместе на улицах, и он ничего подобного не делал. Говорил, что назвал ее «Золотника», потому что нашел на помойке, как закопанный клад. Он говорил, что она «найденыш». Был он самым симпатичным парнем из всех, кого она знала, и рядом с ним она отдыхала душой.