ПРОЛОГ
В свои неполные восемнадцать Баффи Саммерс была отлично знакома со смертью. В каком-то смысле смерть была ее жизнью.
Ветер подул справа, и ночной бриз донес соленый запах океана. Это должно было быть приятно, но Баффи не обратила внимания. Листья шелестели над головой, и где-то на севере, на типовых чистеньких пригородных улицах, прилегавших к Визерли-парку, женщина кричала на свою собаку, чтобы та перестала лаять.
Баффи заинтересовалась, почему лает пес.
В любом другом городе это наверняка было бы что-то не более опасное, чем соседский ребенок на велосипеде. В Саннидейле заставить собаку подать голос мог ужас, выползший из тьмы на свет уличных фонарей.
И Баффи обязана была его уничтожить. Таково ее призвание. Она — Избранная. Она — Истребитель.
Город Саннидейл в штате Калифорния как магнитом притягивал те неисчислимые ужасы мира, которые рациональный человеческий разум просто отрицал. А они еще как существовали.
Мертвые. Нежить. Затаясь на кладбищах в ожидании хищных воскресений, в парках и на игровых площадках, Истребительница выискивала вампиров, демонов, вервольфов. Однажды она и сама умерла. На миг — до своей реанимации.
Воскресения...
Как считала сама Баффи Саммерс, она была знакома со смертью слишком близко. Но в чем-то смерть была ее жизнью.
Баффи затаилась в темноте между деревьями у западной ограды Визерли-парка и слушала. Не лай собак, не бормотанье радио в машинах, не шум ветра в деревьях. Она слушала звуки, выдающие присутствие мертвеца.
Вампира.
Кто-то или что-то подстерегало людей в парке. Если Саннидейл был Адовой Пастью, то парк — ее охотничьими угодьями. В регулярных обходах Баффи это был традиционный пункт остановки. Но в последнее время обходов стало недостаточно. За прошлую неделю в парке растерзали шестерых. Табличка на воротах извещала, что парк закрывается в десять, но ее никто не читал. На правила все плевать хотели, и тинэйджеры то и дело лазили через ограду компаниями или парочками.
Убийства были слишком жестокими даже для вампира. В этих убийствах была ярость, и ни Баффи, ни ее Куратор Джайлс не могли определить ее источник.
И вот Баффи сидела и ждала. Джайлс говорил, что она почувствует близость вампира. Может быть, это только воображение, но ей казалось, что чье-то приближение она ощущает. Зло. Опасность. Жажда крови. Но что бы она ни чувствовала, ей не удавалось поймать это в фокус, сузить направление. Баффи уже просидела в парке часа два и не видела никого, кроме знакомых по школе ребят, принявших слишком много теплого пива.
Она начинала тревожиться и злиться на себя. Ведь пока она тут сидит, этот вамп может совершать очередное убийство. Просто ждать мало. Надо его искать, охотиться за ним, как он охотится за своими жертвами.
Баффи сказала себе, что посчитает до ста и уйдет.
Вопль раздался, когда она досчитала до семидесяти одного.
— Вовремя, — буркнула Баффи и рванулась через парк на звук.
Она перепрыгнула через скамейку, растоптав поросль желтых цветов, название которых не могла бы вспомнить даже ради сдачи экзамена по биологии, и бросилась наискось к деревьям в центре парка возле пруда.
Ночной воздух снова прорезал — крик испуганного мужчины, забывшего о всякой мужской гордости. Крик человека, которого убивают.
Ветви хлестнули по лицу. Баффи выскочила из-за толстого ствола старого дуба. И вот он перед ней: губы растянуты над бледным окровавленным горлом бродяги, глаза которого уже заволокло смертью. Труп лежал на земле посреди поляны. Вампир скорчился над ним, как собака над костью.
До своей смерти вампир был мальчишкой не старше одиннадцати или двенадцати лет. Баффи показалось, что она его узнала. Может быть, видела когда-нибудь, как он идет в школу.
Тот случай, когда ничего не скажешь.
Он повернулся к ней, ярко сверкнув огромными желтыми глазами. В тусклом свете луны блеснули окровавленные клыки. Он бросился на нее, скрючив пальцы с когтями.
Баффи сунула руку под куртку и вытащила из длинного внутреннего кармана кол.
— Давай, детка, — шепнула она. — Мамочка зовет, пора домой.
Хотя Баффи никогда не стремилась стать Истребительницей, она, к собственному удивлению, обнаружила, что в этой работе оказалась мастером. Когда-то ее ужаснула бы даже мысль о том, что она способна на насилие, а тем более на убийство. Но тогда она не знала, что в мире есть вещи, заслуживающие смерти, и только смерти. Миру нужен Истребитель. И Баффи оказалась Избранной.
Ее матери было весьма и весьма непросто примириться с этим. Баффи скрывала от мамочки правду сколько могла, а Джойс Саммерс старалась не замечать очевидных свидетельств, которые могли бы открыть ей истину.
Но в конце концов дьявол вырвался из мешка — почти в буквальном смысле. У Баффи не оставалось выбора, и она рассказала все матери. В определенном смысле это было облегчением — отпала нужда в предлогах и оправданиях. По крайней мере, мать перестала удивляться, почему девочка, посещая столько «дополнительных занятий», еле-еле осиливает контрольные. Но в других отношениях это была катастрофа. Нельзя сказать, что Джойс восприняла правду стоически. Далеко не так.
После той ужасной ночи Баффи на какое-то время уехала из города. Но теперь она вернулась, вернулась навсегда, и им с матерью, хочешь не хочешь, приходилось преодолевать возникшую неловкость во взаимоотношениях.
Они избегали разговоров на эту тему самым тщательным образом. Чтобы уклониться от расспросов матери о том, куда она идет и какие ужасы могут ей встретиться, Баффи чаще всего входила и выходила через окно. На дерево — и в открытое окно. И с каждым разом лазить было все легче и легче.
Баффи спрыгнула в свою темную спальню — там на краю кровати сидела мать. На миг Баффи вспомнилась ужасная ночь, когда она вошла в комнату, а там ее ждал последний мамин любовник, Тед. Та ночь кончилась физическим насилием — для Теда. Воспоминание смыло, когда Баффи заметила на лице матери печаль и увидела, что в руках она держит приз, который девятилетняя Баффи выиграла на соревновании по фигурному катанию.
— Здравствуй, Баффи, — сказала мать.
— Мам, — отозвалась Баффи, стараясь не встречаться с ней взглядом. — Знаешь, я уже давно собираюсь тут прибраться. Честное слово, завтра обязательно...
Баффи осеклась, когда мать встала и зажгла свет.
На лице Джойс видны были следы слез.
— Все, о чем я просила, это только, чтобы ты появилась, — тихо сказала она. — Я не говорила тебе, что надеть, не спрашивала, не приведешь ли ты случайно кавалера с проколотыми веками и татуировкой на... на разных местах. Я просто хотела, чтобы ты пришла.
«Опять я оказалась никуда не годной дочерью», — грустно подумала Баффи. Потом посмотрела вниз и тут же об этом пожалела. На краю кровати лежал пригласительный билет на благотворительную выставку в маминой картинной галерее. Крупным жирным шрифтом там было написано:
СПАСЕМ ПОТЕРЯННЫХ
Далее шел текст:
В наши неспокойные времена так много молодых людей не знают, куда пойти. И слишком многие из них идут па улицу.
Будьте сегодня с нами па выставке частной коллекции картин Мэри Кассатт. Потом состоится анонимный аукцион некоторых работ для сбора средств в пользу Саннидейлского Приюта Беглецов.
Баффи судорожно сглотнула. О сбежавших детях она многое знала.
Мэри Кассатт была известна своими портретами матерей с детьми. Когда одна богатая пара из Лос-Анджелеса пожертвовала несколько картин Кассатт на этот аукцион, мать Баффи пришла в экстаз. Джойс радостно показывала дочери картины, на которых матери держали детей на руках, купали, укачивали.
