— Закрывали, братец, да только кожу, — ответил я. — Кость с пятак я тебе обратно не ставил, трое суток она пролежала в грязи, и под ней пошёл бы гной. Теперь там нарастёт рубец. Шапку носи с войлоком и этим местом ни обо что не бейся.

Перед уходом Ларрей вынес мне из пастората толстый пакет, перевязанный бечёвкой.

— Ответы вашему Штоссу, — сказал он. — На каждый вопрос, как обещал. И ещё, мсье. Император должен это видеть.

— Что именно?

— Ваш жёлоб на Батисте. И голову вашего Котова.

— Не нужно, господин Ларрей. — Пакет для моего доброго друга Штосса я убрал в ящик с инструментом. — Я приехал к вам. К нему я не просился.

— Батист из его конвоя. — Ларрей развёл руками. — Император спросит о нём сам, ещё до вечера. Обещать вам я ничего не стану.

Спорить было не о чем. Бросать ногу из-за того, в чьём конвое служит её хозяин, я не собирался, и выходило, что к вечеру о русском жёлобе узнает сам Бонапарт.

В полдень, пока я переписывал для размена своих двадцать три человека, императоры опять съехались на плоту, теперь уже втроём, с прусским королём. А в шестом часу с французских батарей ударили пушки. Выстрелы я по привычке считал, и смолкли они на сотом.

— Сто, — подтвердил подошедший Ларрей. — Ваш государь переезжает в город.

Мы с его хирургами стояли у кирхи, на главной улице. От пристани до квартиры Бонапарта вдоль улицы выстроилась гвардия, гренадеры в медвежьих шапках, плечом к плечу, и молодой хирург с перевязанной ладонью, тот самый, что шептал Ларрею про русского, теперь сам протолкнул меня в первый ряд.

Бонапарт встретил государя у самой пристани, едва тот вышел из лодки, и вверх по улице они поехали верхом, стремя в стремя, в десяти шагах от меня.

Вблизи государя я видел впервые. Он был высок и светловолос, в тёмно-зелёном преображенском мундире и белых лосинах, с напудренной головой, и улыбался направо и налево, щурясь на гренадеров. Рядом с ним Бонапарт казался плотным и коренастым. Одет он был в зелёный мундир конного егеря, на голове сидела маленькая чёрная шляпа. Лицо его, бледное и желтоватое, оставалось неподвижным, и только глаза ходили по сторонам, быстро и цепко.

За ними ехали великий князь Константин Павлович, курносый, в отца. Был он братом Александру Первому. Рядом также ехал Мюрат, которого я узнал по портретам своего века. Французский маршал. Перьев на его шляпе хватило бы на целый курятник.

— Наш Мюрат, — хмыкнул Ларрей мне в ухо. — Одевается для дам, дерётся для нас.

Ради Насти я разглядел Бонапарта как следует. С государем выходили всё те же полголовы, да и сам государь ростом был не обижен.

— Господин Ларрей, — спросил я, — какого роста ваш император?

Ларрей покосился на меня с подозрением.

— Вы первый русский, который спрашивает меня об этом. Все прочие спрашивают, сколько у нас пушек.

— Пушки ваши я сегодня слышал. А рост мне велела привезти невеста. В вершках.

— Невеста! — Ларрей расхохотался так, что на нас оглянулись гренадеры. — Пять футов два дюйма, мсье. Так ей и напишите. Англичане рисуют его в своих листках карликом, а рядом с моими гренадерами любой покажется мальчишкой.

Французский фут длиннее нашего, и в уме у меня вышло примерно два аршина и шесть вершков, рост для мужчины самый средний. Настя хотела знать наверное, и теперь ответ у меня был вернее любого петербургского слуха.

Когда императоры скрылись в доме Бонапарта, свиты спешились у крыльца, и один из наших, полковник с флигель-адъютантским аксельбантом, увидел мой мундир среди французских хирургов и остановился.

— Салтыков, если не ошибаюсь? — Он оглядел меня с головы до ног. — В главной квартире говорят, вы скоро смените мундир на французский. Я вижу, примерка уже идёт.

Молодой хирург за моим плечом уловил тон и нахмурился.

— В главной квартире многое говорят, господин полковник, — ответил я. — Нынче я внёс в списки на размен двадцать три наших пленных. Егерь Котов, которому я вскрыл голову в этой кирхе, ест кашу сам и просится домой. Что из этого успели сделать в главной квартире, пока говорили?

Полковник дёрнул щекой и, так ничего и не ответив, зашагал от меня к крыльцу, звеня шпорами.

Слух про французский мундир, как понял я, гулял по штабу не первый день, и до государя он мог дойти раньше донесения Виллие.

Солнце село ещё в девятом часу, а небо над Неманом так и осталось светлым. Я сидел на ступенях кирхи и ждал Виллие, когда из сумерек вынырнул Ларрей. Шляпу он нёс в руке и никак не мог отдышаться.

— Император желает вас видеть, — выдохнул он. — Сейчас же.

— Господин Ларрей, я ведь просил…

— Я ничего вам не обещал, мсье. После обеда он послал за мной и спросил о Батисте сам. А потом и о вашем Котове.

Государь с вечера оставался у Бонапарта, и отказать чужому императору на глазах у своего значило бы опозорить и государя, и Виллие. Мне оставалось держаться так, чтобы краснеть за меня потом не пришлось никому.

В комнате горели свечи, хотя за раскрытым окном было ещё светло. Оба императора сидели в креслах у окна. Виллие стоял у стены с двумя нашими генералами, лицо у него было каменное, и только по тому, как он мял за спиной перчатки, я понял, что встреча эта ему нравится ещё меньше, чем мне.

— Сир, русский хирург Салтыков, — начал Ларрей.

Бонапарт поднялся раньше, чем он договорил.

— Это вы положили моего Батиста в камень?

— Я, ваше величество.

— Он будет ходить?

— Через неделю я скажу вам, останется ли у него нога. Ходить он будет к осени, ежели не пойдёт гной.

— Ларрей отнял бы.

— Отнял бы, сир, — подтвердил Ларрей.

— А вы не отняли. Почему? — Бонапарт подошёл ко мне вплотную.

Вблизи он показался мне ещё плотнее, чем на улице. Под белым жилетом уже наметился живот, руки были маленькие и пухлые, а на груди желтели крошки табаку. Говорил он быстро, с итальянским выговором, глотая концы слов, и светлые глаза его при этом не мигали.

— Стопа у него тёплая, и пальцы чуют иглу. Покуда в ноге ходит кровь, отнимать её рано.

— Где учились?

— В Московском университете.

— У кого?

— В Москве учили профессора. Остальному меня научили больные.

— Ха! — Бонапарт обернулся к государю. — Слышите, брат мой? Мои маршалы говорят то же самое про войну. — Он снова уставился на меня. — И голову вы вскрыли русскому солдату в моей кирхе. И пакеты в ранцах тоже ваши. Сколько стоит такой пакет?

— Дешевле ноги, ваше величество.

Бонапарт коротко рассмеялся. Государь всё это время слушал, чуть повернув голову правым ухом ко мне. На левое он, я помнил из книг, с юности был туговат, с гатчинских пушек.

— Так вот вы какой, Салтыков, — проговорил государь по-русски, и голос у него оказался тихий и ласковый. — Ваш пакет я развязывал своими руками ещё в Бартенштейне. А на днях Яков Васильевич положил мне на стол вашу бумагу о носильщиках, и при ней листы представлений. Все с отказами. Сколько их было, помните?

— Двадцать один, ваше императорское величество, — выговорил я.

— И рассказал про мост. Как мои гвардейцы несли из здешней кирхи сорок раненых на ружьях, за час до французской конницы. — Государь помолчал, глядя на меня снизу вверх. — Двадцать второго отказа не будет. Носильщики при ротах будут, указ я подпишу, как только вернёмся.

Горло у меня перехватило, и я поклонился, чтобы этого никто не увидел. Двадцать один лист я писал четыре вечера, по листу на человека, и на каждый мне отвечали, что действий против неприятеля мои носильщики не производили.

— Что он говорит? — Бонапарт нахмурился, не понимая ни слова.

— Что у меня в армии будут носильщики при ротах, брат мой, — ответил государь по-французски. — Его выдумка.

— Носильщики! — Бонапарт полез в жилетный карман за табакеркой. — Мой Перси давно просит у меня носильщиков, и я отвечаю ему, что солдат нужен мне с ружьём. — Щепоть он взял не глядя, и половина просыпалась ему на жилет. — В ваши годы, мсье, я командовал армией в Италии. А вы, выходит, уговорили русского императора.