— Как можно узнать, что я могу увидеть Ниру?

Отто пожимает плечами, и от незамысловатого жеста, словно заимствованного у Бриза, меня передергивает. Сейчас, когда к правой руке подведена капельница, к груди прикреплены датчики, а я даже стакан с водой удержать не могу, я вовсе не чувствую себя героем. И уже слабо верю, что в решающей схватке вышел победителем. Нет, хорошо, что я дома! Ну, не совсем еще пока, но здесь, в привычном мире, где за окном слышен шум авто, а по телевизору на стене передают политические дрязги.

— Я не уточнял время, но скажу, чтобы Вам сообщили, как только визит станет возможным. На сегодня все, Мико, пока прошу Вас об одном — если вдруг кто полезет с расспросами, ссылайтесь на слабость или потерю памяти. Сейчас мы прорабатываем легенду, чтобы объяснить случившееся.

— Легенду?

— Ну, — улыбается уголком рта Отто, — как я понимаю, от Вас откровений мы не дождемся. Но общественность переполошилась. Когда-то Вы таинственно исчезли, сейчас также необъяснимо нашлись. А Вы, между прочим, — наследник одной из самых перспективных ит-компаний на мировом рынке.

— Я помню, — бурчу я, и Отто уже улыбается вовсю.

— Вот и прекрасно! Герр Бауэр был опечален Вашей утратой, поверьте, но не меньше его озадачил нездоровый интерес конкурентов к компании, оставшейся без династии. И сейчас, боюсь, кое-кто постарается, чтобы представить Вас в невыгодном свете. Подумайте над этим, Микаэль!

Отто уходит, а я долго еще лежу, бездумно перещелкивая кнопки на пульте, уж хотя бы на это сил хватает. Да, рано я обрадовался! Мир другой, а страсти те же самые — жажда власти, обман, подковерные игры. Но тут я вновь думаю о Нире и нашем ребенке, и все же решаю, что здесь — безопаснее. Словно почуяв мое настроение, за окном темнеет небо, и по подоконнику молотит взявшийся из ниоткуда ливень. Ах, да, наступает сезон дождей, а мы неизвестно когда сможем убраться отсюда! Привычно тянусь к амулету и холодею, когда под рукой — лишь собственная исхудавшая шея.

Глава 21

НИРА

Меня привозят обратно в мою комнату (здесь ее называют «палатой»). Девушка уходит, за окном сгущаются тучи, начинается ливень, а я все лежу, прижав руку к холмику живота, и не перестаю улыбаться. Как же я хочу разделить свою радость с Мико! И поблагодарить его и, возможно, признаться в своих сомнениях, чтобы они не лежали тяжким грузом на сердце! Но как это сделать, если мне нельзя вставать, и я не знаю, где его искать? Как я уже успела заметить, дом, в котором мы сейчас находимся, огромный: с длинными коридорами, залитыми странным жужжащим светом; с множеством палат, наполненных людьми. Легко и заблудиться!

На миг подступает дурнота, и, чтобы справиться с ней, я закрываю глаза и отчаянно тру виски. Пальцами нащупываю жесткие волосы. Ох, нет! Не могу я предстать перед мужем в таком виде. Интересно, помогут ли мне добраться до купальни, расположенной за белой дверью в дальнем углу комнаты? Странно здесь все-таки устроен мир! Когда улыбчивая девушка показала мне белые изваяния из гладкого камня, предназначенные для естественных потребностей тела, мне стало как-то неловко. И в то же время страшновато: какова же сила здешней магии, если заставляет воду подниматься в этот дом, а потом покорно уходить?

Но ради Мико я справлюсь! Я привыкну и разберусь. Не хочу, чтобы ему пришлось стыдиться меня, как дикарки, оказавшейся в княжеских покоях! Я уже не раз слышу странное слово «амнезия», которое лекарь произносит, пообщавшись со мной. Как я успеваю понять, люди, подверженные этому странному недугу, не помнят ни имени, ни рода, ни самых простых вещей: как держать ложку, например. Вот и буду ссылаться на подобное состояние, пока не научусь управляться с кнопками и рычагами.

Девушка, вернувшаяся, чтобы закрыть окно от дождя, с готовностью уступает моей просьбе помочь с купанием, предупреждая, чтобы я не задерживалась.

— Вам нужно как можно больше лежать! — строго говорит она. — Не перетруждайтесь!

Через несколько минут я понимаю, что она имеет в виду. Даже бодрящая свежесть воды не добавляет мне сил. Колени предательски дрожат, и я вынуждена позвать девушку на помощь, стыдливо прикрываясь руками. Мэй, так зовут мою милую помощницу, устанавливает на дно купальни небольшой стул, усаживает меня, потом что-то поворачивает, и вода вдруг становится теплой, почти горячей. Я испуганно вскрикиваю:

— Простите, — извиняется она, — но под такой холодной водой и простыть недолго, а Вам сейчас нельзя переохлаждаться. Да и шампунь удобнее смывать будет.

Она берет с прозрачной полки флакончик и, щелкнув крышкой, выдавливает на ладонь приятно пахнущую жидкость, осторожно втирает ее мне в волосы так, что образуется густая пена, и смывает. Струйки щекочут мое лицо, и я невольно хихикаю.

— У вас прекрасные волосы! — говорит Мэй. — Удивительно красивые и пышные! Обычно беременные страдают от выпадения волос.

Я невольно прикрываю живот руками. Не могу привыкнуть, что люди здесь так свободно рассуждают о великом таинстве будущего материнства. Но и это я готова перенести: свободное вторжение в личное пространство, как на словах, так и в действиях. Мэй помогает мне с полотенцем, а потом — со свежей рубашкой. И только тогда, застегивая ворот, я понимаю, чего мне не хватает: мои пальцы не находят на привычном месте гладких шариков жемчуга.

— Мое ожерелье! Где оно? — испуганно вскрикиваю я.

Мэй качает головой и усаживает меня на кровать:

— Тихо! Тихо! Все в порядке! Во время обследования мы снимаем все украшения, таковы правила. Они в сейфе, в кабинете главного врача, не беспокойтесь. Если хотите, я узнаю, можно ли его снова Вам носить.

— Да, прошу Вас!

Мэй уходит, а возвращается, держа руку в кармане своего белого одеяния. И, улыбаясь, вытаскивает знакомую нить. Я поспешно выхватываю ее из рук и, только почувствовав знакомую тяжесть на шее, успокаиваюсь. Мэй хмурит брови:

— Это достаточно дорогая вещь. Может, не стоит носить ее здесь? Конечно же, — спохватывается она, — в стенах клиники Вы в полной безопасности, но все же…

— Нет, нет, — перебиваю ее я, накрывая рукой ожерелье, — я буду его носить!

— Ваш муж тоже сегодня потребовал назад свое ожерелье, — улыбаясь продолжает Мэй, — всполошился, как ребенок! Должно быть, это памятные вещи?

— Да, очень, — отвечаю я, и на лице Мэй появляется уже знакомая мне по беседам с лекарем настороженность. Так бывает всегда, когда меня просят вспомнить о чем-нибудь. — Это…это связано с нашим свадебным обрядом. Мы обменялись ожерельями, когда поженились.

— Вот как, — осторожно говорит Мэй и усаживается на краешек моей постели, — а Вы помните, где и когда был этот обряд?

— Нет… — я медлю, — это было на острове, помню, что там очень красиво. И все.

Мэй разочарованно вздыхает, но тут же встает, как ни в чем не бывало и отвечает нарочито небрежно:

— Что ж, миссис Бауэр, замечательно, что память все же возвращается к Вам, пусть и по чуть-чуть. Это даже хорошо, что нашлась вещь, которая поможет Вам в этом! Отдыхайте. Как только я узнаю, когда Вам можно будет повидаться с мужем, я тут же Вам сообщу!

Она уходит, а я закрываю глаза, с трепетом вспоминая наши клятвы, которые мы с Мико давали, стоя на ступенях храма Сомнии. Интересно, каким богам молятся здесь? И смогу ли я хранить верность лунной богине, не выглядя при этом умалишенной? Я понимаю, что хочу увидеть Мико не только потому, что соскучилась, но и затем, чтобы понять: что мне говорить и как держаться. Он — единственный, с кем связывает меня история моего мира, и от этого кажется еще более родным и близким.

В коридоре звучат легкие торопливые шаги, и вновь появляется сияющая Мэй:

— Все в порядке! Сейчас его привезут к Вам!

Привезут? И только когда открывается нараспашку дверь, я понимаю, что имела в виду Мэй. Плечистый коренастый мужчина в белом, как у Мэй, одеянии толкает перед собой кресло, в котором, вцепившись в подлокотники, сидит Мико. У меня замирает сердце. Я не видела Мико больше двух недель, поскольку лекари настаивали на том, что ему положен особый, целительный сон. Мне ли не знать силу снов, и я вынуждена была смириться со столь долгой разлукой. Но как же он изменился за это время! Он такой худой и бледный, а в глазах столько сдерживаемой боли, что я закусываю губу, чтобы не расплакаться.