Сегодня мир тих и послушен. Луны, как фонари, несут свой призрачный свет. Кружатся над материком смирные ветра, но во мне, еще наполненном свежими впечатлениями о слиянии стихий, бурлит адреналин. Сегодня мне не придется тратить силу на усмирение стихии, но и отдых мне не нужен и не хочется бродить по знакомым тропкам, пусть даже остров — одно из самых живописных мест здешнего мира. И я, после долгого перерыва, вновь решаюсь на путешествие. Интересно, как изменится мое восприятие теперь, когда в меня вплетены огненные жилки, водные струи и расцветающие ветви?

Я проношусь над побережьем, примеряясь, куда упала посланная мной молния. И выбираю селение самое удаленное от того, где снаряжают в путь нареченную. Ни к чему ввергать себя в искушение посмотреть на свадьбу без жениха, которым мне суждено стать. Но когда прибудет нареченная, я хочу быть подготовленным, и больше знать о традициях, в которых она росла.

Отец говорил, чтобы узнать семью, нужно побывать на свадьбе и похоронах. Собственно, мое знакомство с его кланом с похорон и началось. Получив от моего деда семейный бизнес, два брата, Маркус и Ханс, долго и успешно его развивали, но потом Ханса сразил недуг, против которого оказались бессильны нажитые миллионы. Вот тогда, понимая, что жена брата, пустоголовая и амбициозная, выведет свою часть состояния из оборота, пустив ее на цацки и тряпки, Маркус, мой отец, и вспомнил обо мне. Появление нового наследника позволило перетасовать активы, и часть денег, пропавшая после того, как Ханс умер, оказалась не столь разрушительной потерей для семейного бизнеса.

На похоронах, куда отец меня затащил буквально на вторую неделю моего знакомства с ним, молодая вдова, на ногтях которой сияли крошечные бриллианты, сверлила меня ненавидящим взглядом. Ей в ответ летели не менее красноречивые взгляды Маркуса. А дед, поникший от горя, просто обошел вдовушку, как пустое место. Позиции тех, кто составил внушительную толпу, тоже разделились. Одни угодливо вились вокруг вдовы, другие, сурово поджав губы, поддерживали деда под руки, третьи кольцом обступили отца, защищая его от вероятных нападок. В общем, первый отцовский урок я усвоил крепко, и впечатление обо всех, кого мне довелось увидеть в тот мрачный день, оказалось впоследствии верным.

Может, нелогично в ожидании собственной невесты, тенью опускаться в толпу скорбящих, но свадебный обряд мне недоступен, ведь я же не могу смотреть за ритуалом в собственную честь? А по тому, как прощаются с человеком, можно многое понять и о жизни. И когда в выбранном мною селении я вижу траурную процессию, то почти не удивляюсь, как откликается мир на мои помыслы.

В здешнем мире умерших сжигают на ритуальном костре, а прах развеивают по ветру над рекой или морем. Так отдают дань четырем стихиям сразу, а чтобы душа благополучно достигла царства Сомнии, прощание проводят ночью, под зорким присмотром лун и сопровождение заунывных песнопений жриц.

И вот замечаю, что юных девушек не допускают к церемонии прощания, будь то даже близкими родственницами умершего. Девушки в возрасте от шестнадцати до восемнадцати лет — в списке потенциальных невест Смотрителя, и пока на них не падет жребий или они не выйдут из этого возраста, их максимально ограждают от всего, что составляет человеческую жизнь. Они не принимают участие в праздниках, или, как сейчас, в траурных церемониях, им не разрешено гулять в сопровождении молодых людей, если это не родич. Их не берут ни на ярмарки, ни на представления бродячих актеров, ни в поездки.

Им разрешено лишь пребывать дома или общаться с самыми близкими подругами во дворе. Такое впечатление, что их сразу готовят к затворнической жизни на моем острове. В принципе, вполне оправданные правила: чем меньшего лишаешься, тем проще свыкнуться с новой участью. Вот только вопрос: а откуда люди знают о том, что я на острове один? Они ведь никогда не осмеливаются направлять свои корабли в сторону моих владений. Или они просто выполняют заведенные много веков назад традиции, не вдумываясь в их смысл?

Странный мир, так упорно цепляющийся за ритуалы и верования. Впрочем, разве он хуже, чем тот, который я покинул. Религиозных фанатиков хватало и там, но еще люди гибли от цунами, пожаров и землетрясений. Здесь же смерть чаще всего — лишь закономерное завершение долгой и достойной жизни, не считая, конечно, пограничья, наполненного безжалостными кочевниками, которые убивают ради добычи.

Еще замечаю, что у ритуального костра собирается все селение, но потом, скорбеть за закрытыми ставнями, уходит лишь семья, никаких застолий. Четкие границы — в семье, в селении, в государстве. Да, между землями, разделенными между смотрителями, неплохо налажены торговые связи, но вот сниматься с места и переезжать в поисках лучшей доли или просто путешествовать мало, кому приходит в голову, а если и приходит, то, как правило, в пределах одного государства. Интересно, может, люди считают, что я могу покарать их, посчитав переезд под покровительство Терры или Игниса предательством? Про Акве я не говорю, ибо наши владения разделяет океан или весь материк, тут надо быть совсем отчаянным, чтобы забираться так далеко. И запреты не понадобятся, хватит и здравомыслия!

А еще с умершего обязательно снимают украшения. От мужчины амулет переходит к старшему наследнику, а вот женские — уносят в храм. Храм вообще — женская территория, и даже я, невидимый, не решаюсь подняться на его ступени, чтобы понять, как же проходит служение Сомнии. Поэтому я возвращаюсь на берег, где еще тлеют угли ритуального костра, и долго сижу один, понимая, что где-то в другом селении мне готовят нареченную. Вечный круговорот: жизнь и смерть, прощание и встреча. Кажется, я, наконец, понимаю, что привело меня сюда. Сегодня и я переживаю символическую смерть: не будет больше Мико, случайного гостя этого мира, который воспринимает происходящее, как игру, а смотрителей — как союзников в этой игре. Появится Мико, в чьих руках — не судьба мира, который так велик, что неподвластен осознанию, а судьба человеческого существа. Здесь, на побережье, я могу отмахнуться от всего, что увижу, ведь здесь я бессилен. Но там, на острове, меня ждет жизнь с женщиной, которой отныне суждено называть меня мужем. И, как бы я ни ждал встречи, сейчас понимаю, что к ответственности за другого человека, что бы она в себя ни включала, я совершенно, катастрофически не готов!

Глава 7

НИРА

Несколько дней я заставляю себя вставать по утрам, ходить на службу, заниматься делами. Домой прихожу только отоспаться, избегая разговоров с мамой. Она, кажется, лишь рада, что я больше не уговариваю ее на изучение чужого языка. И каждую минуту жду неотвратимой беды, хотя все самое страшное уже случилось. Чтобы успокоиться, ухожу на побережье или в горы. Брожу бесцельно, но, спохватившись, рву остроснник, и польза, и оправдание моему отсутствию. Потом, набив колючей травой суму, усаживаюсь и долго смотрю туда, где всегда из ущелья появлялся караван. Наша давняя традиция: я караулила отца, чтобы добежать, прижаться к его заросшей щеке, получить заветный подарок, послушать диковинный рассказ о странствиях.

В селении все тихо, хотя напряжение растет, ведь срок выходит, а никто не вернулся. Я всматриваюсь, отчаянно надеясь, что ошиблась, что караван придет, что не было Габи и золотых нитей на залитом кровью алтаре. И вот, в один из дней на фоне темного каменного зева выступают светлые фигуры всадников. Я вскакиваю и уже готова закричать, но понимаю, что их всего четверо, и нет навьюченных тюков с товарами на спинах лошадей, и блестят на солнце не мечи караванщиков, а копья стражи. Четверых она забрала, и никто не вернулся, сказал мне сторож. Вот и вернулись. Те, кто мчится быстрее ветра и несет сейчас старейшинам новости. Какие?

Я спешу в селение. На площади уже собирается толпа, никто еще ничего не знает, но людей уже охватывает тревога, слышны причитания женщин, отчаянный рев детей, сердитые окрики старцев. Лишь мужчины, как обычно, сдержанны и суровы. Толпа волнуется, и вот, наконец, на площадь выступает вождь. Борода его трясется, он то и дело поглаживает ее руками, успокаивая, как успокаивают домашних питомцев. Сейчас это не величавый муж, а растерянный поникший старик. Он начинает говорить, и я уже знаю, что услышу, поэтому смотрю не на него, а на людей. Каково им будет сейчас? И перевесит ли их горе вечную смиренность перед стихиями, которую так презирал отец? Старейшина выкрикивает слово за словом, и в толпе нарастает ропот.