Как только все знаки вложены, алтарь наливается зеленым, красным, синим и белым. Цвета смешиваются, как и наши стихии, центр круга вспыхивает ярко-серебристым, и столб этого света уносится ввысь, где в крыше храма оставлено отверстие. В тот же миг на небо восходят обе луны и, каждая со своей стороны, наполняют храм нежным сиянием.

— Стихии изначальные принимают нашу власть. Сомния принимает наш обновленный союз, — торжественно произносит Терра.

Интересно, почему она ведет обряд, успеваю подумать я, и тут же понимаю — должно быть, по праву старшей. Я уже перестал гадать, откуда приходит ко мне информация, но понимаю, что Акве, как и я живет здесь свою первую, человеческую жизнь, в то время как Игнис и Терра — древние, чье время уходит в головокружительную тьму прошлого. Терра тем временем речитативом произносит нечто, напоминающее молитву. Мы послушно повторяем. Я ведь еще не знаю этого языка, но смысл постигаю: хвала великому Творцу, создавшему мир, и его венценосной супруге; благодарность за оказанную честь и обещание следить за стихиями изначальными.

Венцом же церемонии (я предвкушаю это с легким трепетом) становится наш переход в стихийное состояние и раскрытие друг перед другом как доказательство того, что мы не замышляем дурного. Меня захлестывает холодной энергией воды, обжигает огненной струей, но тут же овевает целительной лиственной прохладой. Мы кружимся, смешиваясь и растворяясь, танцуя вечный танец торжества жизни.

И разлетаемся, не прощаясь. Собираем себя заново, отпускаем чужое, напоследок касаясь энергетическим потоком, и возвращаемся каждый в свою стихию. Если бы я и хотел узнать о других, то человеческие посиделки и болтовня не дали бы мне больше, чем я получаю сейчас, когда во мне, в каждой частичке моей души живет память и боль, время и торжество, все, что когда-то творилось со стихиями этого мира. Теперь мне все это доступно для постижения и принятия. И теперь у меня уйма времени, чтобы дать своей человеческой ипостаси собраться с мыслями.

Когда я улетаю, последний из всех, Храм Сомнии медленно растворяется в пространстве, скрываемый бледной завесой, и вот уже ничего не остается, только две струящихся лунных дороги на темной океанской глади.

Глава 5

НИРА

Ночь не принесла облегчения. Уверена, Сомния пошлет мне знак, вот только уснуть я так и не могу. Плачу, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не потревожить маму. И, едва рассветает, сразу ухожу в храм, потому что знаю, что не выдержу и расскажу ей все.

Жрица встречает меня на ступенях. Я хочу поведать ей о Габи, но что-то сдерживает мой порыв, ведь тогда придется вернуться к разговору о знамении, о том, что я оказалась права, а она ошиблась, провозгласив ложное решение и, тем самым, отправив на смерть столько людей. Не нужно быть исполненной мудрости, чтобы понять, что это повлечет за собой лишь недовольство. Поэтому я лишь складываю ладони в ритуальном приветствии и проскальзываю мимо.

— Азе заболела, — несется мне в спину. — Ступай и отнеси ей мазь из остросонника, она в хранилище.

Я замираю. Мазь, которая осталась в изголовье кровати Габи. Я была так шокирована его исчезновением, что забыла ее вернуть.

— Нира, ты слышишь?

— Да, конечно, — отвечаю я как можно смиреннее.

Азе живет на соседней улице. Я могу по пути незаметно заскочить к Габи, забрать мазь и отнести ее Азе. И никто ничего не узнает. Я иду в хранилище, стою там ровно столько, сколько нужно, и возвращаюсь, завернув в шаль первый попавшийся сосуд такого же размера. В ритуальной зале еще чадят факелы, и стоит тяжелый густой запах. Странно, разве после нашего посвящения проводили еще какой-то обряд? Я не сразу вспоминаю, что это, а вспомнив, бросаю взгляд на алтарь. Так и есть, он залит темным. Что же случилось сегодня, если жрица решилась на жертву, и кто из собак отправился под нож?

Жрица при моем появлении не произносит ни слова. Я торопливо прохожу мимо, и ее взгляд жжет мне спину. Или это просто солнце набирает силу?

Во дворе Габи ничего не изменилось, все тот же разгром в доме, но теперь, при дневном свете я замечаю еще и многочисленные следы на песке. Значит, он не сам смог уползти к морю, его все же забрали, но кто и куда? И зачем? К жрице обратиться я не решусь. Куда же мне идти? К старейшинам? Но что я им скажу, если самого Габи нет? Поверят ли мне, если Сомния обещала светлый путь и срок возвращения каравана еще не вышел. Маме я сказать не могу. От кого угодно, но только не от меня она узнает о смерти отца!

И тут, прямо посреди чужого двора, меня настигает весь ужас случившегося. Я падаю на колени и, закусив край шали, корчусь в беззвучных рыданиях. Отец погиб! Я никогда больше его не увижу, и нашим мечтам о жизни в срединной земле не суждено сбыться!

Наконец, с трудом поднимаюсь. Аккуратно затворяю дверь и заметаю темный след на песке. Не хватало еще, чтобы мама через забор увидела разгром и позвала людей. Сначала мне нужно решить, что делать с открывшейся ужасной правдой, а пока иду к Азе. Она бледна, на ноге — огромный ожог.

— Как подобное могло случиться? — изумляюсь я. — Игнис не мог причинить тебе вред!

— Я выронила факел, — говорит она, — прямо во время церемонии. И подумала, что боль могла бы отвлечь меня от увиденного, вот и… Игнис счел мои помыслы просьбой. Меня теперь выгонят, да?

— Ну, что ты, — утешаю я, осторожно смазывая рану, хотя понятия не имею, как жрица наказывает тех, кто сбил церемонию.

Азе вдруг всхлипывает.

— Это было ужасно! Никогда не думала, что увижу подобное!

Кровь, вспоминаю я, кровь на алтаре. Собак для жертвоприношений выращивают стражники поселения. Иногда я захожу к ним, принося объедки, и, каждый раз играя с забавными черными щенками, молю, чтобы мне не скоро пришлось стать свидетельницей действа, где им перережут горло.

— Что произошло ночью? — спрашиваю, но Азе отчаянно мотает головой,

— Нет, я не могу, я не должна! Мы же обет давали! Тебя не позвали, она сказала, ты не достойна знать! Как же так, Нира? В ту же ночь, что она сама надела тебе ожерелье, признавать свою ошибку?

— Значит, опасаться нужно мне, а не тебе, — отстраненно говорю я.

Сейчас меня меньше всего беспокоит весть, что жрица отстранит меня от служения, все понятно и так. Куда хуже, что теперь понятны причины, подтолкнувшие ее к подобному решению.

Азе близка к обмороку, все-таки людям крайне редко приходится испытать на себе действие огненной стихии. И, кроме мази, мне приходится дать ей еще и успокаивающий отвар. Потом я сижу, держа Азе за руку, пока она не уснет. Пусть Сомния подарит ей счастливый сон! Я возвращаюсь в храм, где под суровым взглядом жрицы водружаю на место сосуд с мазью. Азе он больше не нужен, действие остросонника так сильно, что ожог заживет до утра. Потому и ценят его, потому и держат в хранилище на равных с дорогими украшениями и отрезами расшитых тканей. Я жду, вот сейчас она скажет мне, что я должна вернуть ожерелье и отказаться от священных обетов, но звучат совсем другие слова:

— Приберись в зале, Нира, — указывает мне жрица, — сегодня тебе придется работать за двоих, раз Азе не придет.

Я спускаюсь к воде, набираю ведро (кровь с алтаря хорошо смывать морской водой, соль уничтожает следы). Что же все-таки здесь было ночью? Что так напугало Азе? Кровь в храме проливают крайне редко, ее давно уже заменили вином, как символом. Последний раз черную собаку приводили на алтарь, когда на жемчужные плантации вторглись пираты, и случилась непродолжительная, но все же война. Тогда народ был так охвачен смятением, что жрице пришлось принести жертву, чтобы Сомния уведомила Бога-Творца о творящемся беззаконии.

Люди — главное зло нашего мира! И не всегда, запоздало понимаю я, это — морские разбойники или кочевники, нападающие на караваны. Иногда зло скрывается под маской величия и отстраненности, под черными ритуальными покрывалами.

Я оттираю камень, пока из черного он вновь не становится серебристым, пытаюсь за размеренностью движений скрыть горе и тревогу. Что же мне делать дальше? Как жить? К кому обратиться за помощью? Погруженная в свои мысли, я не сразу замечаю, что после полоскания тряпицы в ведре, в мутной воде всплывают какие-то нити. Тряпица, как положено, красного цвета, и она новая, крепкая, не оскверненная. Значит...нити налипли на камень, а теперь смылись. Золотые нити...как...как узор на вороте рубашки Габи.