Вдруг Валера замер посреди ручья и поднял руку.

Я подошёл к нему по воде.

На левом берегу, там, где песок спускался к воде пологим языком, из ручья выходил след. Ступня была узкая, босая, и правой ногой человек ступал короче и легче, чем левой: её берегли.

— Её, — шепнул Валера.

А рядом, поверх босого следа и вокруг него, шли отпечатки ботинок. Я сразу узнал крупную, глубокую ёлочку на подошве: такие следы сворачивали вверх, у скалы.

— Свежие, — Валера присел. — Ботинки вчерашние или сегодняшние. А её следу дней пять.

— Он ведёт её? — спросил я.

— Похоже на то. Видишь, она идёт, а он рядом, шаг в шаг, и вот тут, — Валера показал на смазанное место, — она упала, а он её поднял.

Я стоял над следами и думал.

Обутый ночевал с ней под скалой, а утром ушёл к горам. Она пошла дальше одна, вешая свои метки, и у ручья вошла в воду. А потом он её нашёл и повёл сюда.

Если он её бросил, то зачем потом вернулся? А если он ходил вперёд посмотреть дорогу, то почему она от него ушла, да ещё по воде?

Я так ничего и не решил и посмотрел, куда вели следы: от воды в лес.

— Идём тихо, — я обернулся к остальным. — Валера, ты первый. Если увидишь его, не кричи, а махни.

— Кого — его? — спросил Святослав.

— Того, кто в ботинках. Он её вёл, значит, он где-то рядом с ней. Я не знаю, кто он и что у него в руках, и хочу увидеть его раньше, чем он нас.

— Понял, — сказал Святослав. — Я пойду за вами. Только не потеряйте её след, молодой человек. Она с такой ногой далеко бы не ушла.

Больше он ничего не спросил. Он стоял у воды и смотрел на босой след, и я видел, что он едва сдерживается, чтобы не побежать по нему впереди Валеры.

Следы привели нас к старому дереву на склоне.

Дерево было огромное, и корни у него выходили из земли высоко, выше колена, так что между ними получались ниши, как стойла в конюшне. В одной такой нише сидела женщина.

Руки у неё были связаны впереди, и от узла на запястьях верёвка шла к корню.

Она была в сарафане в голубой цветочек, точнее, в том, что от него осталось. Подол был оборван неровно, полосами, и я знал, где висят эти полосы.

Святослав увидел её одновременно со мной.

— Тома! — выдохнул он, и голос у него сорвался.

Он пошёл к ней по склону, опираясь на жердь, и забыл про больную ногу. Я хотел подхватить его, но он прошёл мимо нас с Валерой и опустился перед ней на колени, прямо на корни.

Женщина подняла голову.

Лицо у неё было серое и худое, и губы обметало коркой. На Святослава она смотрела долго, будто не верила, что это он.

— Слава? — спросила она. — Что с твоей ногой?

— Ерунда, — выдавил Святослав.

Он взял её связанные руки в ладони и прижался к ним лбом. Плечи у него затряслись.

Я отошёл в сторону и встал спиной к ним, лицом к лесу. Им сейчас никто не был нужен, а я заодно присмотрю за лесом.

— Валера, — позвал я тихо. — Ты смотришь туда, откуда пришли, я сюда.

Валера кивнул и молча развернулся. Иностранец, ничего не спрашивая, встал выше по склону, между деревом и горой, и тоже смотрел в лес.

Позади меня Святослав что-то тихо и долго говорил, а Тамара отвечала ему шёпотом. Слов я не разбирал и не старался.

Когда за спиной стало тише, я обернулся и подошёл.

— Андрей, — Святослав поднял ко мне мокрое лицо. — Это Тамара. Тома, это Андрей, он нас нашёл.

— Здравствуйте, — прошептала она.

— Здравствуйте, Тамара. Давайте руки.

Узлы были затянуты намертво, и верёвка врезалась в кожу. Поддев узел ногтем, я расшатал его и не дергая распустил пальцами. Запястья под ним были красные и натёртые до крови.

Тонкая плетёная верёвка оказалась крепкой. Такой на нашем берегу никто не находил. Из аварийного ящика шлюпки? Или он принёс её оттуда, куда уходит?

Я смотал её в моток и сунул в рюкзак. Отдавать её я никому не собирался.

Тамара потёрла запястья, посмотрела на мужа, потом на меня.

— Слава, у вас есть что-нибудь попить? — спросила она.

Пить у нас было.

Достав из рюкзака бутылку с кипячёной водой, я открутил крышку и сел на корень рядом с Тамарой.

— Только по глотку, — предупредил я. — Много сразу нельзя, вывернет. Я буду давать, а вы держите.

Она кивнула и обеими руками взяла бутылку. Руки у неё дрожали, и вода стекала по подбородку. Я придерживал бутылку снизу и отнимал её, когда глоток выходил большим, а Тамара каждый раз тянулась за ней следом.

— Знаю, — вздохнула она, когда я в очередной раз отнял у неё воду. — Знаю, что нельзя. Слава мне в экспедициях тоже так говорил, а я его не слушала.

— А теперь слушайте меня. Я буду плохим.

Она слабо улыбнулась, и корка на губах треснула.

Я смотрел на нее, пока она пила.

Губы потрескались, и язык, когда она открывала рот, был сухой и белый, как в первые дни у Филиппа. Я взял её за кисть, чтобы поправить бутылку, и на тыльной стороне защипнул кожу. Складка медленно расправлялась. Воды у нее в теле почти не осталось, и пила она, похоже, только то, что ей давали, а давали мало.

Правая нога распухла от щиколотки до середины голени. Синяк на ней уже пожелтел по краям, значит, ушиблась она давно, ещё в самом начале. Ступни были сбиты в кровь, а между пальцами застрял песок с ручья: босиком по этому лесу она прошла немало.

Ещё она хотела есть. Это было видно по тому, как она посмотрела на рюкзак, когда я его открывал, и тут же отвела глаза.

А мяса у меня больше не было. Последний кусок мы сжевали утром у валуна, и я пожалел, что не отложил ещё.

— Еды с собой нет, — признался я. — Простите. В лагере есть, и там вас накормят.

— Ничего, — отмахнулась Тамара. — Я уже давно ничего толком не ела, ещё день подожду.

Я посмотрел на Святослава. Тот сидел рядом и держал её за локоть, не отпуская.

— Тамара, кто вас связал? — спросил я.

Она помолчала, переводя дыхание.

— Он был в военной форме, как у солдат, — сказала она. — У него и форма зелёная пятнистая, и ботинки тяжёлые. С лайнера он или нет, не знаю, я не видела его на лайнере.

— Он с вами от шлюпки шёл?

— От самой шлюпки. Мы с ним вдвоем на ней приплыли к берегу, я лежала на дне, а он грёб. На берегу он открыл ящик, дал мне воды и галет. А потом мы пошли, — она поправила на коленях то, что осталось от сарафана. — Я думала, он людей ищет, а он всё время в гору смотрел. Ночью под скалой спали. Утром он ушёл наверх, а мне показал рукой: сиди здесь.

— А вы не сидели.

— А я не сидела, — согласилась она. — Мне он не понравился. Я пошла вдоль горы и ленточки вешала. Думала, если меня кто-нибудь будет искать, то найдёт. А у ручья я зашла в воду, чтобы он меня не нашел по следу.

Святослав сжал её локоть.

— Нашёл, — Тамара опустила глаза. — На другой день вышел ко мне по воде и молча за руку привёл сюда. Связал вот так и привязал к корню. Видимо, разозлился.

— К корню, — тихо повторил Святослав. — Тома, он тебя бил?

— Не бил. Он меня вообще не трогал, только за руку вёл, — она положила ладонь ему на колено. — Слава, не надо. Я живая, ты меня нашёл. Дай я расскажу по порядку, а то собьюсь.

— Чего он хотел от вас? — спросил я.

— Не знаю, — Тамара покачала головой. — Он ни разу со мной не заговорил. Я его спрашиваю, кто он и откуда, а он молчит, и куда идём, тоже молчит. Понемногу давал воду. Один раз сунул мне в руки галету. Я думаю, он сам не знал, что со мной делать.

— Где он сейчас? — спросил я.

Тамара подняла глаза к склону, туда, где к горам шел лес.

— Ушёл. Он каждое утро туда уходит, наверх. А возвращается, когда над головой солнце.

Я сквозь листья посмотрел на небо. Солнце стояло уже высоко, и до полудня оставалось не так много.

Валера тоже посмотрел наверх.

Потом я встал и обошёл дерево.

У соседней ниши земля была притоптана, а на корне лежала охапка веток, примятая так, как приминают для постели. Здесь он спал. Вокруг дерева были и старые, и свежие отпечатки ёлочки, и одна их цепочка уходила вверх по склону, прямо в гору.