Я нажал там, куда она показала. Под кожей было мягкое и горячее, оно подавалось под пальцем и пружинило обратно.

— Карман, — сказала Инна. — Гной под швами: снаружи сухо, а внутри собралось, и жар от этого. Надо вскрывать, иначе жар не спадёт.

— Вскрывай.

Она посмотрела на меня.

— Ты понимаешь, что я не врач? — сказала она. — Я помощник ветеринара и такое делала собакам, а человеку ни разу.

— У человека затылок устроен так же, — сказал я. — Под кожей гной. Врача у нас нет и не будет, а есть ты.

Она подумала и кивнула.

— Обломок в кипяток, — сказала она. — И держи ему голову.

Обломок, который я носил за поясом, мы кипятили, сколько хватило терпения. Инна вымыла руки кипячёной водой, а я держал голову Филиппу. Он дёрнулся, когда вошло лезвие, и застонал, но не очнулся.

Густой жёлтый гной шёл долго и пах так, что Женя у шалаша отвернулся. Инна выдавила его, сколько смогла, два раза промыла рану из миски и оставила открытой.

— Пусть течёт, — сказала она. — Закрывать нельзя. Если к вечеру жар хоть немного спадёт, значит, попали.

Новые смотрели на это молча. Стас прижал к себе Милану, чтобы она не видела, хотя она спала.

Когда Инна закончила и пошла мыть обломок, Валера встал и подошёл ко мне. Рядом с ним сразу оказалась Рита.

— Слушай, Андрей, — сказал Валера. — Вот ты говоришь про огонь с дымом и про лодку. Это всё правильно. Только вот вопрос, кто тут что решает. Нас девять и вас девять, поровну.

— Валера помогал нам выживать неделю, — сказала Рита, не дав мне ответить. — Всех нашёл и собрал. Если бы не он, мы бы там все поумирали. Значит, ему и решать. Или давайте проголосуем, как положено, кто за кого.

Говорила она уверенно, а Валера стоял рядом и не возражал.

— Голосованием, — сказал Леонид со своего бревна.

Он встал, сунул нож за пояс и подошёл к нам. Остановился рядом со мной, сложив на груди руки.

— Можно и голосованием, — сказал он. — Только я вам сразу скажу, за кого голосую. Главный тут он, — Леонид кивнул на меня. — Я проверял. Первые дни я кругом него ходил, волком смотрел и всё делал поперёк, думал, сам справлюсь. Чуть не помер от одного фрукта. Он меня с того света вытащил, а потом ещё ночью вытащил этого пацана из ямы и его девку из-под крика. Огонь и правила у него, и на дым вы шли к нему.

Он посмотрел на Валеру сверху, а Валера был не маленький.

— Так что голосуйте, — сказал Леонид. — А я за него. Он единственный кто тут знает, что нужно делать.

Валера смотрел на Леонида и на меня, а потом на своих: на Стаса с девочкой, которая пила нашу воду, и на Святослава у нашего огня, с ногой, промытой той же водой.

— Ладно, — сказал он. — Пусть пока так.

«Пока» он сказал тихо, но я услышал. Рита взяла его под руку и ничего не сказала.

Голосовать никто не стал. Я счёл это признанием.

— Тогда давайте распределимся по делам, — сказал я. — Стас, ты строитель. Нас восемнадцать человек, и всем надо где-то спать. Под скатом места на троих, шалашей два. Посмотри, что можно поставить из того, что есть, и скажи, чего не хватает.

— Сделаю, — Стас кивнул, не отрываясь от Миланы. — Как она проснётся, пойду смотреть.

— Валера, — я повернулся к нему. — Ты умеешь ходить по лесу, это видно. У тебя правильные обмотки.

— Егерь я, — сказал он коротко. — Десять лет оттарабанил. Если бы не племяш, так бы никуда из своего леса и не выезжал.

Егерь. Вот этого я не ждал.

— Тогда охота и лес на тебе, — сказал я. — Только не один и не завтра. Пусть заживут ноги. И правила наши выучи, у нас тут не тайга, тут другие звери. Проба еды, тишина. Я тебе всё расскажу.

— Хорошо, — согласился он.

— Аня, ты по камням лазаешь. Мне нужна разведка: что вокруг, где ещё гнилухи, где камни, откуда далеко видно. Тоже не завтра.

— Хорошо, — Аня кивнула, но по лицу было видно, что «не завтра» ей не понравилось.

— Рита, Ольга, на вас еда, — сказал я. — Всё, что приносят, считаете, и чтобы всем доставалось поровну. Святослав поддерживает огонь.

Рита кивнула и посмотрела на Ольгу, а Ольга на неё, и они обе, похоже, решили, что разберутся.

Люди разошлись по делам. Женя пошёл доделывать шалаш, а Стас сидел с Миланой у шеста Святослава и смотрел на лагерь, что-то соображая. Валера пошёл к ручью мочить ноги.

А я стоял у огня и думал, что старшим меня только что назначил Леонид. Три дня назад он сам хотел им быть.

После полудня лагерь зашевелился так, как не шевелился ни разу за всю неделю.

Стас с Миланой на руках обошёл площадку дважды, прикидывая что-то на глаз и шевеля губами. Женя с Севой таскали жерди от промоины. Иностранец пошёл с ними сам, хотя его никто не звал, и уже на второй ходке нёс на плече три жерди, а Сева еле тащил одну.

Женя всё время поглядывал на него, и я видел, что ему не даёт покоя одно: человек рядом, а поговорить с ним нельзя.

На третьей ходке Женя не выдержал.

— Экскьюз ми, — сказал он, остановившись перед иностранцем с жердью в руках. — До ю спик Инглиш? Инглиш?

Иностранец посмотрел на него вежливо и ответил длинной фразой. Голос у него был низкий и мягкий, а слова текли без остановок, с какими-то щелчками внутри. Ни одного знакомого слова я в них не услышал.

— Шпрехен Зей Дойч? — попробовал Женя. — Нет? Парле-ву Франсе? Же сью проффессо…

Иностранец снова ответил, уже короче, и развёл руками, всё ещё держа жердь.

— Это не английский, — обернувшись, сказал мне Женя. — И не французский точно. Я знаю, как звучит суахили, у нас в институте был кружок, это и не суахили. Я… — он поправил очки. — Мне кажется, я вообще не знаю такого языка. Даже не могу сказать, к какой группе он относится. Щёлкающие звуки бывают в языках на юге Африки, но там они по-другому стоят, а тут как будто внутри слова.

— Пару слов по-арабски ещё попробуй, — сказал Валера, проходя мимо с водой. — Мы пробовали, не берёт.

Женя попробовал, и иностранец покачал головой.

Тогда Женя показал на себя пальцем и сказал «Женя». Потом показал на иностранца и поднял брови.

Иностранец понял сразу. Показал на себя и сказал два слога со щелчком посередине. Женя попробовал повторить, и у него вышло так, что Сева засмеялся. Иностранец тоже улыбнулся, впервые за день, и медленно повторил ещё раз.

У Жени не вышло и второй раз.

— Простите, — серьёзно сказал ему Женя. — Я буду тренироваться.

Иностранец, кажется, понял и это. Похлопал Женю по плечу и понёс свои жерди дальше, к Стасу.

Жесты он и правда ловил с полувзгляда. Стас показывал ему руками, где копать ямку под стойку, и тот не переспрашивая копал. Где держать, он тоже понимал сразу и держал. Работал он ровно, не торопясь и не останавливаясь, и к середине дня рядом со скатом стояли две новые стойки с перекладиной.

Я сидел у огня с Филиппом и смотрел на иностранца. Интересно было, кто он такой. На лайнере работали люди отовсюду, а такого языка не знает даже учитель. Хотя какие там языки у учителя русского языка.

Может, он из какого-то маленького народа, о котором мало кто слышал. Может, он был в экипаже, на кухне или в машинном отделении, куда не ходят пассажиры. Тогда Аня должна была его видеть, но она смотрела на него, как все, и ничего не говорила.

Это я тоже отложил. Жерди таскать он умеет, и ладно.

Ближе к вечеру иностранец понёс последнюю жердь мимо большого дерева над лагерем, и там остановился.

Он стоял у старой ямы, той, что с камнями. Смотрел вниз, на дно, где в тени лежали пять камней и светились ровным белёсым светом. Я ждал, что он полезет их трогать, как полез бы любой, кто увидел это впервые.

Он не полез.

Стоял и долго смотрел, минуты три, а может, и больше, держа жердь на плече. Потом отступил назад, не поворачиваясь спиной к яме, и только тогда пошёл к Стасу.

Я посмотрел ему вслед.

Камни до него видели и другие: Рита с Зоей подходили к яме после обеда. Рита ахала, Зоя хотела слезть, и я их обеих отогнал. А этот подошёл сам, смотрел долго и отошёл пятясь.