Чебу под полотенцем не шевелился. Один раз я тронул ткань пальцем, и она поднялась и опустилась.

Из леса за всю ночь ничего не донеслось. Я, честно говоря, ждал: тот звук днём отвечал на крик, и кто сказал, что ночью ему не захочется поговорить самому? Не захотелось. Лежать и слушать тишину оказалось ничуть не проще, но я лежал.

Под утро мне стало холодно. Тент от ветра не закрывал: с моря тянуло вдоль промоины прямо под навес, и я подобрал колени. Дяде было хуже: он лежал неподвижно, а кто не шевелится, тот остывает быстрее. Я лёг к нему вплотную, спиной к спине, и грел его собой. На двоих выходило терпимо, а песок под навесом за ночь остыл, от неё тянуло холодом и спина у этого парня это заметила первой.

Серело здесь так же быстро, как темнело. Только что я различал один ствол, и вот уже видел все стволы за промоиной, а в таком свете они были серые и плоские.

При таком свете я проверил то, что проверяю всегда. Пульс под челюстью толкался редко и ровно, и лоб был прохладный. Чебу я проверил по ткани на переноске: она ходила, и под ней что-то переступило и затихло.

Оба как вечером. Остальное подождёт солнца: в сумерках осматривают только то, что умеют трогать вслепую, а я и так два дня трогаю.

Когда стволы за промоиной отделились от темноты, я открыл контейнер и достал пакет.

Живот за ночь не сказал ни слова. Я к нему, если честно, прислушивался каждый раз, когда просыпался, и он спал. Значит, крошка прошла, и личинка из гнилухи получала допуск на следующий круг.

Я развязал пакет на коленях. Личинки внутри шевелились, и за ночь их стало не меньше, а пахло из пакета, как из ящика с опилками. Неплохо.

По методичке вторая проба — это уже нормальная порция, потому что крошкой второй раз не отделаешься, и после неё опять восемь часов на одной воде. Нормальной порцией инструктор называл горсть. Горсть у этого парня была больше моей, и я отсчитал шесть штук, по одной, на крышку контейнера.

Первую я съел с закрытыми глазами, вторую с открытыми: вкус был вчерашний, орех с молоком, и глаза тут ничего не меняли. Остальные четыре пошли подряд, и живот принял их с благодарностью, которой я от него за два дня ни разу не слышал.

— Не привыкай, — предупредил я его. — Ещё восемь часов, потом поговорим.

Я ждал от них эффекта зрения, как и вчера. Но его не было. Сразу он не наступил. Но и вчера он не сразу появился. Подождём.

Чебу лежал на подушке, и край полотенца у него на голове за ночь сполз. Из-под края на меня смотрел один тёмный глаз.

Личинку я взял двумя пальцами и поднёс к этому глазу, не трогая ткань. Чебу смотрел на личинку столько, сколько положено смотреть на еду, а потом отвернул голову под полотенце, и глаз пропал.

— Зря, — хмыкнул я. — У меня, между прочим, это главное блюдо.

Он не ответил. Настаивать я не стал: пьёт, и ладно, а есть больному необязательно, это я знал по людям. Личинку вернул в пакет, а пакет завязал и убрал под крышку.

Дядю напоил, как вчера, рукавом: намочил его из бутылки и отжал в угол рта, а сам смотрел на кадык. Кадык ходил, и воду дядя брал по капле. Пульс под челюстью остался редким и ровным, а лоб прохладным, так что всё было как вчера.

Я сел на гальку и стал планировать день.

Огонь стоял первым пунктом, и за ночь он никуда не сдвинулся. Вторым шло то, что осталось плавать у старого берега: вчера, укладываясь, я сам себе обещал перебрать это ещё раз. Там плавало ещё много моего, и забирать это надо было, пока прибой не растащил, а рубашку и посуду я искал бы в первую очередь.

Выходить надо было сейчас, по холодку. Туда и обратно по полчаса по засечкам, и ещё время в воде. Час с небольшим, если без груза, а с грузом я уже ходил и помню, как это было.

Оставалось решить про дядю и Чебу.

Уйти на час и оставить лежачего с хромым на чужом берегу — в отряде за такое снимают с выезда. Гепа знал наш запах. Старый лагерь он нашёл по куче и по следам, а от того берега до ручья след от настила тянется по песку, как по линейке.

С другой стороны, вчера до дяди он не дошёл: Моргуны хлопнули, а я отвлёк его на себя, и он полез за мной на дерево. Пойдёт по следу до навеса, и дальше что? Четверо Моргунов над головой, и хлопают они быстрее, чем я поворачиваюсь. Сигнализация у меня была.

Днём я дяде ничем помочь не мог. А вечером смогу, если будет горячая вода, и воду эту ещё надо было добыть.

Пошёл.

Канистру поставил дяде у головы, чтобы потом не искать. Чебу вместе с подушкой подвинул под навес, вплотную к настилу: лежачий и хромой под одной крышей, в тени, и моргуны видят обоих.

— Сидеть здесь, — скомандовал я, задрав голову к ветке. — Кто пойдёт из леса, хлопайте.

Четверо моргнули, по очереди. Понимали они меня или нет, я не знал, а приказ отдать было приятно.

Обломок сунул за пояс, бейсболку надвинул на голову. Ладони я опустил в ручей и подержал: холодная вода на содранной коже жжёт, а через минуту отпускает, и с мокрыми ладонями идти было легче.

От навеса я спустился по промоине к ручью и дальше пошёл по засечкам вдоль опушки. Эффекта от личинок так и не было. Может зрение не от них появилось?

Засечки стояли на месте, и я шёл от одной к другой, не глядя под ноги. Полотенце на ступнях за ночь подсохло и теперь тёрло, и на второй сотне шагов я перестал это замечать: ноги у этого парня, похоже, тоже привыкали.

Старый берег открылся за поворотом таким же, каким я его оставил. Шезлонг стоял у ствола, под которым мы вчера лежали, и медная табличка на нём блестела, как будто её кто-то протёр. Песок у стволов был ровный. Следов Гепы я не нашёл возле шезлонга и там, где была куча, и это ничего не значило: за ночь ветер здесь перекладывает песок, как хозяйка простыни.

К воде я спустился по вчерашней борозде от настила. Борозду прибой за ночь сгладил, но она читалась.

Хлам качался за прибоем, где и вчера, чуть дальше от берега. Доски, в основном доски. Между ними белело и пестрело, и до этого надо было дойти.

Зашёл по грудь, туда, где хлама было больше всего. Солёная вода сразу защипала содранные ладони, и я подержал руки над водой, пока не отпустило. Потом опустил и начал перебирать.

Рубашки не было. Я искал её первой, потому что обещал себе вчера, и за полчаса в воде не нашёл ничего тряпичного крупнее носового платка. Зато нашёл другое.

Между двумя досками блеснуло, и я потянул за блестящее. Из воды вышло ведёрко с крышкой на петле, и один бок у него был помят. У нас в таких подают шампанское на свадьбах, во льду, и крышки на них не бывает. На этом была: значит, лайнер держал марку.

Металл. Первый металл за два дня, если не считать ключа и ножа для масла.

В ведре можно скипятить воду. Про это я подумал первым делом, до всяких свадеб, и стоял по грудь в воде и держал ведёрко над головой, как кубок. Горячая вода для дяди, а там и варёные ракушки.

Внутри что-то лежало и елозило по дну, когда я наклонял. Крышку я открыл, не вынимая ведёрка из воды, и сразу закрыл: на дне плавал кусок размокшего картона, и трогать его мокрыми руками было нельзя.

Крышки от бутылок нашлись сами. Они сидели в щелях между досками, как семечки по карманам. Я выбрал их с десяток, не разбирая, от чего они. Крышка с резьбой подойдёт к любой бутылке, и за это я лайнеру был отдельно благодарен.

Тент нашёлся третьим. Этот кусок был меньше вчерашнего, зато с люверсом на одной стороне, а за люверс тент можно привязать. Я вытащил его на себя и скатал под мышкой.

Больше в воде я ничего не трогал. Доски подождут, они никуда не денутся, зато ведёрко с картоном внутри надо было ставить на сухое.

На песке я сел, поставил ведёрко между коленями и открыл крышку.

На дне лежала картонная книжечка барных спичек, какую кладут на блюдце вместе со счётом. Она размокла и разбухла вдвое. На обложке серая надпись, и от надписи осталось две буквы: «Au». Остальное стёрлось о дно ведёрка за время болтанки.

Au. На тенте из первой кучи было три: «Aur». Лайнер, выходит, оставлял свои буквы на всём, что плавало.