В комнате остались только Освальд Штольц и его предполагаемый наследник.

— Себя как в зеркале я вижу, — усмехнулся мессир, — в «молодильном»… Садись, внук, рассказывай, как вы дошли до жизни такой и почему вспомнили обо мне, только когда припекло.

Нозэр, приняв приглашение, но не совсем понимая вопрос, принялся «пересказывать» содержание письма, но видя как мессир начинает хмуриться, затем мощиться постепенно замолчал.

— Ты вот что мне скажи, — вздохнул Освальд, — откуда тест на родство? Чья идея была?

Парень вздохнул и процедил:

— Идея мамина. Тогги ей всё пенял, что я на него ни капли не похож, вот она и крикнула в сердцах… А тот, не будь дурак, сделал. Скандал был знатный, после него мать вообще тише воды ниже травы стала — ни слова, ни полслова поперёк мужу не говорила — и всё равно виноватой оказывалась. Ну, и я тоже — отчим после «проверки» меня иначе как ублюдком и не называл. Когда Салли появился, стало полегче — его Тоггиан любил. Возможно, свою роль сыграл факт, что Салливан до вчерашнего дня считался неодарённым как и отец. А стоило силе проснуться — и вот результат…

Лицо Освальда Штольца на протяжение всего рассказа ничего не выражало, только порой под кожей ходили желваки, да на виске усиленно билась синяя жилка.

«Получается, Марлин была уверена, что Нозэр — сын Тоггиана и сознательно мужу не изменяла. Уже легче... А вот как так вышло (учитывая, что наш мир пронизан аллелями силы и «бесталанные» — скорее исключение из правила), даже не вопрос. Есть у меня мыслишка, кому парень обязан своим появлением на свет, но нужны доказательства. Давно я со старым другом по душам не общался — надо исправляться. Ежели я прав, то и развод можно будет оформить без проблем, и мальчикам достойную фамилию дать. Какую — сами выберут, не маленькие уже».

— Хорошо, внук, — сказал Освальд, хлопнув ладонями по столу, за которым сидел. — Иди-ка ты спать. Пойдём, провожу тебя в палату, — и, заметив желание наследника высказаться, поспешил успокоить его:

— Она напротив той, где лежат Марлин с сыном. Отдохнёте, подлечитесь, а завтра сразу после завтрака я вас домой заберу.

Нозэру ничего не оставлалось, как согласиться — чувствовал он себя, словно выжатый лимон.

По особому распоряжению главного лекаря завтрак подали гостям прямо в палаты. Во избежание слухов — как позже пояснил сам Штольц. Уж очень Марлин со старшим сыном были на него похожи. Да и меню сильно отличалось от больничного.

К рисовой молочной каше с сухофруктами, мёдом и орехами прилагалась большая кружка горячего, умопомрачительно пахнущего, кофе, а на десерт — воздушное пирожное с заварным кремом и три шарика разноцветного мороженого. Только осознание, что в его возрасте громко выражать восторг неприлично, помогло Нозэру сдержаться.

Когда же он самозабвенно облизывал ложку, в палату заглянул молодой парень (практикант, похоже) и оповестил, что его ожидает мессир Штольц.

Нозэр удивился — вчера же, вроде, всё обсудили, — но спорить не стал. Приведя себя в порядок, юноша направился к деду в кабинет.

Стоило ему постучаться, как послышалось радостное:

— Заходи, внук, садись. У меня к тебе есть вопрос. Профессиональный.

Начало разговора заинтриговывало. Юноша прошёл к столу, опустился в мягкое гостевое кресло и выжидательно посмотрел на деда.

— Сегодня утром я получил отчёт лекарей, что осматривали Салливана. Так вот, они в недоумении: говорят, что либо раны мальчику нанесли не два дня назад, либо у него невероятная регенерация. На спине только шрамы, да и те чуть ли не на глазах бледнеют и исчезают. Не хочешь пояснить?

Нозэр нахохлился и с преувеличенным интересом стал разглядывать узор на ковре. Пауза затянулась и он, издав тяжкий вздох и не поднимая глаз, наконец ответил:

— Когда я обнаружил брата, то воспользовался модифицированным заживляющим составом.

Мессир Штольц сделал стойку:

— Модифицированным, говоришь? А кто над ним работал? Как испытывал действие?

— Работал я сам — по определённым причинам мне было необходимо добиться почти мгновенной регенерации кожных покровов и купирования болевых ощущений. Испытывал, понятное дело, на себе.

— Вот это да! — воскликнул Освальд. — Ты уже запатентовал формулу?

Нозэр покачал головой.

— Нет, я планировал использовать средство только для своих нужд. К тому же, я всего лишь студент лекарского факультета — без рекомендаций декана и профессора по эликсирам меня и слушать не будут. А какая ей выгода мне помогать? За мной ни рода, ни фамилии… моё изобретение моментально бы обрело другого «хозяина», побогаче да познатнее…

— Да, ты, пожалуй, прав, — признал мессир. — Предлагаю тебе свою протекцию: зарегистрируй состав и моя клиника выкупит патент. В обмен ты будешь получать процент с каждого исцелённого пациента. Как тебе?

— Весьма щедро, — кивнул Нозэр. — А под какой фамилией я должен регистрировать продукт?

— Этот вопрос мы ещё обсудим, — уклончиво ответил тот. — Для начала мне нужно встретиться с одним своим старым знакомым, и после, возможно, у тебя появится более широкий выбор. Однако, я буду горд, если ты выберешь мою.

— Я подумаю, — излишне резко отозвался Нозэр. — Когда Вы ждёте ответ?

— Не торопись, внук, — успокоил подростка Освальд. — Думаю неделя у нас есть точно, а может, и больше. Вот проведу встречу, Салливан с Марлин поправятся — тогда и о делах поговорим. А теперь иди, собирайся. Скоро поедем домой.

Юноша встал, степенно поклонился и уже взялся за ручку двери, когда услышал сухой щелчок пальцев и слегка насмешливый голос деда:

— Да, кстати: что это на вас с матерью надето? Вы же вроде как маги(3)…

Нозэр обернулся и в тон Освальду ответил:

— А это одно из условий Тоггиана: если мы хотим жить с ним под одной крышей и есть три раза в день, то должны одеваться и вести себя как неодарённые… Мать, боясь за Салли, просила не упорствовать. Не представляете насколько я был счастлив, когда меня пригласили учиться в Институт — почти целый год не видеть и не слышать этого — как бы помягче выразиться…

— Самодура, — припечатал мессир Щтольц. — Ни на тирана, ни на деспота он не тянет. Просто самодур, внук. И будь уверен: я сделаю всё возможное, чтобы вас не коснулась даже тень памяти об этом человеке.

Юноша с благодарностью кивнул и покинул кабинет, а Освальд Штольц, придвинув к себе письменный набор и лист бумаги, усиленно застрочил. Затем он открыл клетку с вестниками — «магически улучшеными»(4)птицами (в клинике использовали голубей, ибо их содержание было менее затратным) — и, вручив ему конверт, предупредил:

— Лети, и без ответа не возвращайся.

Салли открыл глаза и попытался пошевелить хотя бы пальцами ног. После третьей попытки ему это удалось — прекрасно, значит, он не останется навек прикованным к этой, пусть и очень удобной, но чужой кровати. К нему постепенно вернулось его природное любопытство, и он по возможности огляделся. Подозрения подтвердились — он был не дома. Комната была больше и намного светлее, чем в их неказистом, но уютном домике. Мальчик попытался сесть, и, как по сигналу, к нему вошла мама в сопровождении двух людей в зелёных халатах. Салливан улыбнулся: когда он был совсем маленьким, то спросил у матери, почему лекари носят столь яркий цвет. Марлин тогда присела рядом и, глядя сыну в глаза, ответила:

— Зелёный — цвет жизни, малыш. Каждый лекарь после получения диплома клянётся не вредить и стоять на страже жизни и здоровья пациентов.

Мальчика тогда очень впечатлила основательность клятвы.

Отвлекшись на воспоминание, Салли не заметил, как оказался в судорожных обьятиях матери.

— Мама, мама, прекрати, — принялся вырываться он. — Со мной всё хорошо, ничего не болит. Где мы, кстати?

Услышав бодрый голос мальчика, лекари одобрительно хмыкнули: раз возмущается и задаёт вопросы — значит, здоров.

Мама ласково поцеловала Салли в растрёпанную со сна макушку и отстранилась, по-прежнему не выпуская из объятий.