Не смолкал по радио метроном, мерно отсчитывая 50 ударов в минуту, когда было спокойно, и учащаясь, когда возникала угроза налета или обстрела. Раньше я думал, как ленинградцы жили в таком постоянном напряжении, теперь сам осознал на опыте, что ко всему привыкаешь. То есть я и раньше об этом знал, еще по прошлой жизни, но именно в блокадном городе времен Великой Отечественной понял по-настоящему.

Так мы и жили. Обстрелы, бомбежки, изнурительные работы, тренировки, обучение. Паек у подводников был расширенный, нам строго не рекомендовали его раздавать, приказывали беречь себя. Но мы все равно отчисляли часть в детский фонд, часть — своим семьям. И не забывали о юных блокадниках, молчаливо стоявших у плавбаз в ожидании моряцкой щедрости.

А потом я как-то увидел прислонившегося к стенке «Аэгны» Мишку Никитина. Он был сам не свой, смотрел куда-то в пустоту, в красных от недосыпа глазах блестели слезы, с которыми боцман мужественно боролся.

— Ты чего, Никитин? — спросил я.

— Вот, — еле выдавил он и протянул смятый листок, аккуратно вырванный из школьной тетради в клеточку.

Я взял бумажку, аккуратно развернул и прочитал написанное старательным детским почерком:

«Дорогой краснофлотец! Прими от нас пожелание: убей фашиста, прогони его прочь с нашей земли. С Новым годом тебя! Пионеры города Ленина».

— Ты представляешь, товарищ командир? — сдавленным голосом проговорил боцман. — Им есть нечего, они маленькие… А нас подбадривают. Как будто они сильнее. Но должно быть наоборот, командир, понимаешь?

Сердце мое сжалось. Перед глазами вдруг встала картинка, как маленькие, измученные голодом дети писали нам письма, чтобы поднять наш боевой дух. Не только, кстати, ленинградские дети! С трудом почта все равно добиралась до города после того как освободили Тихвин, и «суперблокады» не получилось. Заработала и Дорога жизни.

Так мы отметили новый 1942-й, почти не притронувшись к и без того скромному праздничному столу — оставили все детям. И снова, после крохотного перерыва, учились, тренировались, участвовали в обороне и готовили лодки.

Так наступил февраль.

— Эй, командир! — я вышел из Пушкинского дома, где взял по договоренности с сотрудниками томик стихов, и меня тут же окликнул мужик в ватнике, выглядывавший из крытой полуторки ГАЗ-АА. — Где здесь «Малютки» базируются?

— А ты кто такой? — задействованный в патруле Пашка Чурзин, наш здоровенный моторист, резво подошел к дребезжащему грузовику, крепко сжимая винтовку.

— Да ты осади, моряк! — мужик вытаращил глаза и протянул Чурзину смятую бумажку с подписями и печатями. — Вот накладная, пропуск! Свой я, ребят! Чего думаете, меня бы сюда пустили?

— Дай-ка, — оказавшись возле машины, я взял у моториста документы водителя, изучил. Все вроде в порядке.

— Что привез? — уточнил я, кивнув на крытый кузов полуторки.

— Так это… — обрадовался шофер. — Кулеврины!

— Чего? — нахмурился я.

— Тьфу ты! — сплюнул мужик. — Кринолины! Для лодок ваших! Железки какие-то!

Я едва только успел вспомнить, что это как раз и есть приспособления Лепешкина для защиты от якорных мин, обрадовался, как вдруг по ушам ударил грохот разрыва. Тут же еще один, и еще. Застучала скорострельная зенитная пушка.

— Твою мать! — от души выругался водила, и его еще более грубый пассаж прервал сдвоенный взрыв. Звук доносился все ближе. Завыла сирена.

Привычно, как всегда в таких ситуациях, посмотрел в небо в поисках вражеских самолетов. Вот один: «Фокке-Вульф 189 Uhu, прозванный немцами 'Летающим глазом», а нашими — «Рамой» за своеобразную форму. Попасть по нему тяжело, зенитчики отчаянно пытались взять упреждение, но фриц за штурвалом был опытный, вовсю пользовался плюсами своего самолета.

— Давай туда! — заорал я водителю, показывая, где можно укрыть грузовик.

Тот оказался не тормозом и сразу же надавил на газ, полуторка надрывно заревела, грохотнув резким выхлопом. А снаряды уже рвались на набережной, взламывая мостовую, расшвыривая камни и комья мерзлой земли.

— Что творят, гады! — откуда-то взялся взъерошенный Маринеско.

Отвечать было некогда. Ломая невский лед, в воду проваливались новые снаряды, другие взрывались уже почти у «Аэгны».

— В укрытие! — я махнул Чурзину, побежавшему было в сторону плавбазы. — Туда! В Пушкинский дом!

Очередной взрыв заставил нас лечь на промерзшую набережную. Кто-то из краснофлотцев, кому не повезло оказаться ближе к месту падения снаряда, упал, сраженный осколками. За грохотом уже ничего не было слышно, и мы, пользуясь короткой передышкой, встали и побежали к спасительному крыльцу Пушкинского дома.

— Он ведь живой! — уже там меня дернул за рукав командир М-96.

Я метнул взгляд туда, где меньше минуты назад упал неизвестный матрос. Он и вправду был жив, пытался встать на ноги, но его шатало, и он снова и снова заваливался вбок. Потом я увидел причину этих движений — будучи раненным сам, краснофлотец упорно старался поднять своего товарища, которого тоже задело и которого мы сперва не заметили.

— Товарищ командир, я сбегаю! — Чурзин смотрел на меня округлившимися глазами. — Это же наши!

А то мы не знаем.

— Вместе, — отрезал я.

— Беззубиков, твою мать! — Маринеско дернул меня за рукав. — Идиот, что ли?

Я обернулся, посмотрел на него. В этот момент очередной снаряд попал по «Аэгне», разрушив одну из надстроек. Затем следующий с перелетом рухнул в воду, с треском сломав лед.

— А вот теперь можно, — сказал он и сам побежал к шатающемуся матросу.

Немцы, по всей видимости, били прицельно по плавбазе и позиции «Малюток», их не особо интересовала набережная. Я снова различил канонаду одной из наших зенитных батарей, пытавшихся попасть по кружившему в небе самолету с крестами. Немецкий корректировщик все точнее наводил артиллеристов, задачей которых теперь уже явно были подлодки.

— Двум смертям не бывать, — проговорил я и кинулся вслед за Маринеско, за мной по пятам несся Чурзин.

Добежали до раненого, подхватили вдвоем с командиром 96-й, потащили. Богатырь Чурзин поднял на себя второго, как пушинку. Воняло гарью и кровью, краснофлотец, которого мы несли с Маринеско, глухо стонал, но точно был жив. Глаза закрыты, бушлат пропитался горячим и красным. Сзади пыхтел Чурзин.

Грохотали разрывы, но я даже не смотрел, где и что разлеталось. Скорее, к спасительному Пушкинскому дому, к его толстым стенам.

— Спасибо… братцы… — прохрипел спасенный нами матрос. — Что с Борькой?

Уже на крыльце, когда нам открывали изнутри, я вдруг заметил, как неестественно болтается голова второго матроса, которого нес Чурзин.

— Пашка, оставь его, — голос мой прозвучал тихо, но почему-то очень хорошо слышно. — Он умер.

— Нет, — лицо здоровенного моториста вдруг стало каким-то детским, он замотал головой. — Никак нет, товарищ командир, нет.

— Оставь… — мягко, но настойчиво повторил я. Потом заорал. — Это приказ, старший краснофлотец!

— Нет! — огромный силач Чурзин чуть не плакал.

— Ё… мать! — матерный крик Маринеско потонул в грохоте разорвавшегося снаряда.

Я повернул голову. Во все стороны разлетались доски укрытия, где стояли две лодки.

М-96 Маринеско и М-98. Моя «Малютка».

Артобстрел закончился так же внезапно, как и начался. Однако незамеченным он точно не прошел, и теперь главное, чтобы без больших потерь. Люди погибли, повреждена техника… Как только отменили воздушную тревогу, мы с Маринеско побежали к сложившемуся, будто карточный домик, сараю-укрытию.

— Суки! — ругался командир 96-й «Малютки». — Нет, ну какие же сволочи!

Подбежавшие к нам краснофлотцы, среди которых был и бледный Чурзин, помогали разбирать разлетевшиеся во все стороны деревянные обломки. Некоторые еще дымились.

— Саша, куда⁈ — крикнул я, увидев, как Маринеско бросился к своей лодке, формы которой даже в царящем вокруг бедламе уже явно смотрелись нарушенными. А еще она была явно ниже моей 98-й.