Лицо его мне показалось смутно знакомым, я перевел взгляд на массивный коричневый кофр с надписью «Харькiв», висящий на бедре, и вспомнил, что он нас фотографировал на построении и награждении.

— Крейн, — представился он, хотя другим подводникам, судя по всему, был хорошо знаком, — Александр Александрович. Веду многотиражку «Дозор», буду готовить о вас материал.

Теперь я точно вспомнил, кто это такой. Будущий известный писатель Александр Крон, автор книги «Капитан дальнего плавания», главным героем которой должен стать Маринеско, и еще многих других, тоже про подводников. А Крейн — это его настоящая фамилия. Политрук, журналист, драматург и наш брат-балтиец.

— Ну, Беззубиков, ты звездой теперь будешь, — добродушно хохотнул Маринеско, который дружил с ним. — Сашка так о тебе напишет, что сам возгордишься, какой ты герой.

— Я только правду пишу, — заметил Крейн. — Извините, товарищи подводники, но время не ждет. Пойдемте, Иван Иванович, я вам портрет сделаю для газеты. Могу потом распечатать копию, если хотите.

— Конечно, хочу, — сказал я. — Только не я же один этих финнов потопил. Вон, Веремеенко, мой штурман, Гордов, инженер. А торпеды пускали Лебединский с Федоровым. Вы бы им тоже портреты оформили.

— Оформим, — легко согласился политрук. — Ленинград должен знать своих героев-защитников. Но для начала — свои, моряки-подводники. И весь КБФ.

Он сфотографировал нас на фоне «Аэгны», но главной звездой, по моему мнению, все же должна быть она. «Малютка».

— Сан Саныч, давайте еще в лодке, на центральном посту, в отсеках, — предложил я, и Крейн воспринял мою идею с энтузиазмом.

Правда, ему приходилось экономить пленку, но надо отдать должное, политрук стал группировать моих подводников по отделениям — тех же рулевых, торпедистов, мотористов, трюмных. Потом, уже в каюте «Аэгны», куда мы спрятались от крепчающего мороза, он долго терзал меня вопросами по тому бою, старательно записывая мои ответы в блокнот.

— А скажите, Иван Иванович, — Крейн вдруг посмотрел на меня, и в глазах его уже не было той веселости, с которой он суетился на построении и затем на подводной лодке. — Как можно победить, если мы сейчас заперты в своих же портах, а на большинстве островов хозяйничают гитлеровцы?

Честно, я удивился, ведь политрук, на мой взгляд, напротив, должен всячески поднимать моральный дух красноармейцев и краснофлотцев. Но Крейн словно меня испытывал, задал неудобный вопрос.

— Вы знаете, Александр Александрович, — задумался я. — Перед Первой мировой…

— Империалистической, — поправил меня Крейн.

— Перед ней самой, — согласно кивнул я. — Так вот перед империалистической царские адмиралы придерживались той стратегии, что к столице на Балтике враг даже не должен подойти. Подступы к тогда еще Петербургу, а затем Петрограду, были полностью перекрыты минами. То есть они сидели и ждали, пока немцы сами начнут пытаться прорваться через этот заслон и откатятся назад, зализывая раны. И где теперь царская Россия?

— Известно где, — кивнул Крейн. — Думаете, смена стратегии поможет? Раньше в заливе были наши мины, и немцы не могли пройти, сейчас — мы не можем пройти через вражеские постановки. Так в чем смысл?

— А смысл в том, Александр Александрович, что мы, Советский Союз, изначально планировали не сидеть на заднице, а взять на себя инициативу. Неслучайно ведь боевые позиции наших лодок находятся у самых вражеских берегов. Да, начало войны пошло не так, как мы к ней готовились. Противник оказался силен. По-настоящему силен. Но разница в том, что мы не боимся идти на штурм. Мы знаем, что позади Родина. Знаем, за что воюем. И прорвемся через кольцо блокады, чего бы нам этого ни стоило. Помните, как у Льва Толстого? Для русских людей не могло быть вопроса: хорошо или дурно будет под управлением французов…

— Под управлением французов нельзя было быть, — подхватил политрук, — это было хуже всего. «Война и мир».

— Именно, — подтвердил я. — Потому мы и будем прорываться, когда наступит весна. И обязательно прорвемся! Будем кусать немцев даже там, где они нас не ждут. К ним самим заявимся и к тем, кто решил, будто они сильнее, и против нас попер за компанию. А много лет спустя наши лодки будут ходить по всем океанам, чтобы никакой враг даже не подумал рискнуть и прийти к нам. Мы будем везде, и везде сможем дать достойный ответ.

— Хорошо сказано, — оценил Крейн. — Советский подводный флот в Атлантическом океане. Только там же наши союзники?

— Немцы тоже не всегда были нашими врагами, — я покачал головой. — Древние римляне не зря говорили: хочешь мира — готовься к войне. А у тех же англичан, как известно, не бывает друзей, есть только постоянные интересы короны. Сейчас они наши союзники, но кто знает, как повернется колесо истории. Лучше будет, если мы окажемся готовы ко всему.

В отличие от Крейна, будущего автора «Капитана дальнего плавания», я хорошо знал, какими будут наши отношения с нынешними союзниками уже в этом десятилетии, вскоре после Большого Нюрнбергского процесса. И хотелось бы мне сказать, что с Победой закончится всемирное противостояние, и все страны начнут строить совместное счастливое будущее. Увы, я не столь наивен.

— У меня еще один вопрос, — помолчав, снова заговорил политрук. — Последний. Не страшно уходить в море, оставляя в Ленинграде семью?

— Страшно, конечно, — просто ответил я. — Только не за себя, а за них. Поэтому я всегда буду стараться вернуться.

— Вы знаете, Иван Иванович, — медленно произнес Крейн. — Пожалуй, я после войны напишу о вас книгу.

— Буду рад, — искренне ответил я.

Только, кажется, я сейчас перехватил славу у Маринеско. Но я не жадный, рад буду поделиться.

Тянулись тяжелые зимние дни. Погода, словно назло, дополнительно испытывала на прочность ленинградцев и нас в том числе. «Малютки» находились на ремонте, нас — офицеров — постоянно гоняли по теории. Стратегия, тактика, работа с картами, изучение схем минных полей, типов вражеских мин. Тренировки шли и на подлодках — я проверял индивидуальную подготовку каждого члена команды, а затем мы отрабатывали общую боевую слаженность. Разумеется, учился и сам. Заглядывал Прохватилов, приводил с собой своих водолазов, которые внимательно исследовали подлодки — мою и Маринеско.

Одновременно с этим моряков отрядили на оборону города. В угловых комнатах Пушкинского дома нашими силами соорудили огневые точки, окна первого этажа мы закрыли мешками с песком и массивными деревянными щитами. Я говорю «мы», потому что офицерский состав не бегал от физического труда — и я, и Гладилин, и Маринеско, и другие командиры подводных лодок при каждой возможности помогали старшинам и краснофлотцам. Была у тех и своя нагрузка, помимо боевого слаживания на борту субмарины: над городом сгущалась тревога, и рядовой состав по пять дней в неделю готовился к уличным боям. С утра до вечера, так что с учетом своего, чисто подводного, дела на отдых времени не оставалось.

— Немцы совсем зажимают, — нет-нет, да и шептались по каютам. — Говорят, со дня на день могут ворваться в город. Поэтому нас и гоняют, чтобы дать последний бой…

Мои краснофлотцы не боялись об этом рассказывать, но не для того, чтобы кого-то наказали внушением, как того электрика-паникера. Нет, они шли за советом и если даже не верили, что Ленинград выстоит, то были искренне готовы стоять насмерть, отражая атаки врага.

— Ваня, не дали приказа рвать лодки? — раз в несколько дней, особенно после очередного мощного авианалета или обстрела, спрашивал меня Веремеенко.

— Нет, — я неизменно качал головой. — И не будет такого приказа. Выбрось это! Ленинград в блокаде, но врагов на наших улицах нет и не будет.

Вася кивал, вроде бы успокаивался, но потом вновь возвращался ко мне с тем же вопросом. Я понимал его: в отсеки всех наших лодок были погружены боевые зарядные отделения торпед с запальными принадлежностями. Субмарины готовили к взрывам, чтобы в случае захвата города не отдавать их гитлеровцам. Приказ этот отдал флотскому наркому Кузнецову сам Сталин, Кузнецов довел это до Трибуца, Трибуц — до комбригов, те — до комдивов, и так по нисходящей. Наших матросов вскоре по полной привлекли к городской обороне, Ленинград готовился к катастрофе.