Я напрягся было, но уже следующие его слова принесли облегчение. И не только: в груди как будто все замерло, настолько проникновенно получилось. А ведь я-то и впрямь как-то об этом забыл.

— Вы бы видели эти лица, — говорил водолаз. — Голодные, осунувшиеся, но… как будто светящиеся. Столько надежды в них было, столько радости.

— Ага! — подхватил «язык». — Я-то ведь еще разговоры слышал. Людей отгоняли, но так, вяло, а они говорили: дайте, мол, посмотреть, как наши будут фрицам потом шорох наводить. Как гадов из-под воды доставать начнут. И «ура» еще кричали…

Как бы мне самому захотелось на такое посмотреть, увидеть надежду в глазах людей, услышать их радостные крики, прочувствовать эту непередаваемую атмосферу, когда ощущение скорой победы буквально витает в воздухе.

Еще обязательно посмотрю, оборвал я сам себя. Еще будет возможность увидеть слезы радости на лицах, когда из репродукторов донесется голос Левитана, сообщающего, что блокада окончательно прорвана. А потом — что мы победили. Переломили хребет гадине.

— По местам стоять! К всплытию! — скомандовал я.

Мы подходили к месту стоянки и, чего уж скромничать, к месту нашего триумфа. О нашем успехе уже узнали, высокая комиссия прибыла раньше, по суше. Пока мы швартовались, покидали по трапу невероятно переполненную «Малютку», нас приветствовали не по уставу — просто от души кричали, свистели и даже хлопали. Но недолго: дав волю эмоциям, балтийцы быстро вернулись к строевой дисциплине.

— Товарищ капитан третьего ранга, разрешите доложить! — отчеканил я комдиву Сидоренко, своему непосредственному командиру.

— Докладывайте, — кивнул тот.

— Тренировочное задание выполнено. Произведена успешная высадка разведывательно-диверсионной группы в тылу условного противника, осуществлено учебное минирование моста, захвачен и благополучно доставлен в расположение штаба вражеский информатор. Командир подводной лодки М-98 капитан-лейтенант Беззубиков.

Отчитался перед Прохватиловым и Буряк, у них своя кухня. А потом, когда официальная часть закончилась, и прозвучала команда «вольно», огромный Батя обнял сначала своего «комода», то есть командира отделения Буряка, а потом и меня. Да так, что чуть ребра не затрещали. А потом нас с Батей потребовали на разговор в кают-компанию «Аэгны».

— Ну что, товарищи, — начал комбриг Стеценко. — Еще раз поздравляю вас с успешным учением. А теперь к делу. Сергей Яковлевич, давайте начнем с вас.

Он обернулся к Каткову, тот кивнул, встал, оглядел всех присутствующих.

— Как вы знаете, товарищи, — заговорил военком, — планы гитлеровцев по молниеносному разгрому советских войск провалились. Враг остановлен на подступах к Москве, но радоваться преждевременно. Ленинград по-прежнему в блокаде, и более того, значение для фашистской Германии Балтийского морского театра теперь еще выше. Через захваченные ими советские порты идет снабжение армий «Север» и «Центр», и поступающие агентурные и разведданные говорят о том, что Прибалтику немцы используют для вывоза награбленного в нашей стране.

Вот знал же об этом, но сейчас все равно кулаки сжимаются. Все-таки одно дело, когда ты читаешь исторические книги, и совсем другое — когда слышишь такое здесь и сейчас. Ведь именно в это время, пока мы совещаемся в кают-компании, какой-нибудь очередной немецкий транспорт выходит из порта Таллина с наворованным советским добром.

— А мы, — продолжал Катков, — заперты в Кронштадте и Ленинграде. К сожалению, в марте мы потеряли Гогланд и Большой Тютерс, лишились важных опорных пунктов. Враг при этом продолжает минировать Финский залив. Такова сейчас общая обстановка.

Об этом Сергей Яковлевич уже говорил, когда собирал подводников на очередное политзанятие, зачем повторяет? Явно не просто так. И думается мне, что это такая подводка к тому, что предстоит делать нам.

— Выход в Балтику осложнен, — взял слово комбриг. — Однако ты знаешь, капитан-лейтенант, что мы готовимся к прорыву.

— Так точно, — подтвердил я. Мы действительно лишь об этом и говорим в последнее время. Вот только я еще заранее знаю, как он, этот прорыв, должен будет осуществляться. Однако с учетом уже внесенных мной в эту реальность изменений возникли корректировки.

— Дело не только в минных постановках, — продолжал командир бригады, — но и в дозорах, корабельных и авиационных. За нами постоянно следят, наблюдают. — Он не выдержал и грохнул кулаком. — Еще и с нашей же территории, с островов, с побережья. Оттуда же ведут артиллерийский обстрел.

Об этом я тоже помнил. Подводные лодки скоро начнут выводить по специальному фарватеру, максимально удаленному от южного берега Невской губы. Проблема в том, что его глубина слишком маленькая, и идти субмаринам можно только в надводном положении аж до Кронштадта. Размагничивание по методу ЛФТИ должно было уберечь от магнитных мин, но вот от вражеской артиллерии, закрепившейся в нашем же Петергофе, исходила максимальная опасность. Дальше, уже от Кронштадта, лодкам предстоит идти точно так же над водой, но хотя бы уже в сопровождении эскорта с дымозавесщиками. И так аж до самого Шепелевского маяка недалеко от Соснового Бора. Только там можно будет погрузиться в подводное положение. И опять-таки только до Лавенсари! Там, на передовой военно-морской базе, командиры подлодок будут получать последние указание и советы по форсированию залива, а потом — снова над водой к Восточному Гогландскому плесу, где уже начинались противолодочные преграды. И это я еще молчу про то, что немцы сейчас активно проводят свой «Айсштос», то есть «Ледяной удар», постоянно бросая на нас авиацию, целью которой было вывести из строя как можно больше кораблей и подлодок. Задница, и то если говорить очень скромно!

Все это пронеслось у меня в голове за считанные мгновения. А потом мы наконец-то услышали, чего ждут от нас с Прохватиловым.

— Пока готовится к выходу первый эшелон, — комбриг внимательно посмотрел на меня, потом на Батю, — вам нужно будет провести разведку в районе Петергофа и Стрельны. И выяснить, существует ли возможность скрытно нарушить коммуникации противника.

На простом человеческом языке это означало: проверните все то же самое, что показали сегодня, только в реальном вражеском тылу.

— Разрешите приступать к планированию операции? — я коротко переглянулся с Прохватиловым, дождался его быстрого кивка и показал комбригу нашу готовность.

— Действуйте!

Мы сидели в «Сорокатрубном», заняв кабинет Прохватилова втроем — сам Батя, я и Маринеско. Перед нами лежали карты, испещренные значками, линиями и заштрихованными участками. Для меня они были непривычными, много чего на них не хватало, однако в целом узнать, где и что, было не трудно.

— Рассказывали, — гудел Батя, — что немцы в Стрельне людей из трамваев высаживали и гнали в Ленинград. Пешком.

— Черти… — проговорил Маринеско. — А я слышал, один краснофлотец другое рассказывал. Будто прямо в трамваях и расстреливали.

— Я лично в первый вариант больше верю, — я покачал головой. — Фрицы — сволочи, похуже чертей. Они запросто могли оставить людей в живых и прогнать в город, который должен, по их мнению, сгинуть от голода — это гораздо более жестко. И жестоко.

— Ладно, товарищи капитаны, — Батя пыхнул трубкой, в глазах его засветились злые огоньки. — Не бередите душу. И так тошно.

В моей голове пронеслись воспоминания — снимки из книг, из музейных экспозиций, из газетных статей. Замершие пустые трамваи и покореженные советские танки, подбитые осенью 41-го, когда пытались прорваться со стороны Ленинграда и Ораниенбаума навстречу морскому десанту. Будущий маршал Жуков, а тогда еще генерал, прибыл командовать Ленинградским фронтом и одной из задач видел отогнать немцев от берега, пока те не успели на нем закрепиться. Увы, петергофско-стрельнинские десанты, имевшие изначальной целью соединить 8-ю и 42-ю армии, не достигли успеха. Операция развалилась, и в том числе поэтому Балтийский флот получил постоянную угрозу с юга Невской губы, с собственной же территории.