— Эх, нам бы пройти вдоль западного побережья, — посетовал я, пока мы все тем же черепашьим шагом подбирались к «Зееигелю», чтобы форсировать его уже в обратном направлении. — Обогнули бы Гогланд с севера, прошли бы мимо бухты Сууркюля, встретились бы там с Федоровым…

— Нельзя, товарищ командир, — возразил Пашка Гордов. — Батарея не выдержит, сядет, и придется нам на свой страх и риск всплывать. И то несколько часов понадобится в режиме динамо, да кто ж столько даст.

— Знаю, товарищ инженер, знаю, — ответил я. — Это так, мысли вслух. Пока белые ночи не кончатся, будем сновать, как челноки, от позиции к Лавенсари и обратно.

Все это время мы скрупулезно фиксировали передвижения судов противника, границы минных постановок и видимые островные укрепления. Белые ночи и вправду были серьезным препятствием для того, чтобы уходить в море всерьез и надолго — автономность «Малюток» и так была небольшой, а ресурс аккумуляторной батареи и того меньше. Если бы не эти обстоятельства, можно и нужно было идти через шхерный фарватер ближе к финскому побережью. Увы, без подзарядки это было попросту нереально.

— По местам стоять! К всплытию! — буднично скомандовал я.

Буднично — не только потому что привык. После форсирования минного поля, когда ты в любой момент рискуешь пойти на корм рыбам, всплытие в надводное положение ощущалось чем-то вроде выхода на магистраль после разбитого проселка.

Нас уже ждал эскорт из двух катеров, с которых нам просигналили, что можно следовать к Лавенсари. И вот тут я вспомнил закон парных случаев, о которых рассказывал в прошлой жизни приятель-медик, трудившийся на скорой помощи. Приедешь, говорил он, на боли в животе, жди следующий вызов один в один. Вот только в моем случае этот закон повторял совсем неприятные ситуации.

— «Юнкерсы», мать их! — выругался я, увидев, как прямо на нас летят два немецких Ju-88. Помельче, чем «Хенкели», но побыстрее и повертлявее. — Боевая тревога!

Кажется, неожиданно, но в то же время предсказуемо — враг пока что господствует и на воде, и в воздухе. Вот и сейчас… Один «Юнкерс» заходил со стороны солнца, второй чуть наискосок. Мозг моментально перешел в рабочее состояние. Что делать? Срочное погружение, пока мы в нужной точке? Тридцать пять секунд — не успеем. Самолет гораздо быстрее, а два самолета — это еще в два раза меньше шансов на удачу.

Катера открыли огонь по «стервятникам», и стало ясно: тот, что шел наискосок, специально работал на отвлечение. И пока наши охотники сосредоточились на нем, второй, прикрываясь солнцем, собирался пустить ко дну «Малютку». Кусочек куда более лакомый, нежели бронекатер.

— Дизель! Вперед самый полный! — заорал я вниз, и Никитин торопливо передал мою команду в машинное отделение.

Впрочем, это и не требовалось. Видимо, я так гаркнул, что услышали все и сразу. Хорошо, успел за поручни схватиться. Ведь способ рабочий, и я его уже использовал во время встречи с немецкой подлодкой. Но повторение не зря мать учения. Только бы успеть!

Со свистом серия бомб, сброшенных «Юнкерсом», упала далеко за кормой, и все равно «Малютка» слегка вздрогнула, покачнулась. Главное, чтобы не повредило винты и вертикальные рули, остальное… Фигня, прорвемся. Самолет с крестами на крыльях пошел на разворот, двигаясь почти над самой водой по широкой дуге. Затем он набрал высоту, ринулся вдогонку.

— Вперед! Самый полный! — орал я. — Не останавливаться!

«Юнкерс» действовал по ситуации, и его тактика была вполне логичной. Он хотел опередить меня по траектории моего движения и сбросить бомбы перед «Малюткой», рассчитав, чтобы они попали прямо на палубу, но…

— Право на борт! — я думал, что голос сорвется на хрип, так заорал.

Теперь меня чуть не отбросило в сторону, я даже почувствовал, как ноги мои отрываются от пола, а ребрами больно прижало к ограждению. И… Есть! «Юнкерс» купился на мою уловку, и бомбы плюхнулись левее. Как тогда с вражеской субмариной и торпедами: выражаясь словами программистов, работает — не трогай. Или лучше: работает — делай так же, не импровизируй. Если только чуть-чуть.

«Юнкерс», потратив боекомплект, сделал крутой вираж и полетел прочь. Его напарник, отвлекавший на себя катера эскорта, тоже уходил. Проклятье! Он не просто их отвлекал, он еще и планировал вывести их из строя. И у него это получилось.

Один из малых охотников потерял ход и дрейфовал по волнам, а на палубе занимался пожар. При этом один из краснофлотцев, весь черный, стоял за пулеметом и стрелял по уходящим «Юнкерсам». Второй катер пытался подойти к пострадавшим товарищам, оттуда что-то кричали.

— Шлюпку! — скомандовал я, и по железным ступенькам загремели матросские ботинки.

Сухарев и Борисов буквально выскользнули из узкого люка друг за другом, вытащив сначала на мостик, затем на палубу резиновую спасательную шлюпку. С катера начали спрыгивать выжившие краснофлотцы, некоторые тащили на себе раненых.

— Быстрее, ребята! — мы с боцманом Никитиным и подоспевшим на помощь здоровяком Чурзиным помогали забираться спасенным на палубу. — Как бы они сейчас вторую смену не прислали!

— Могут! — стиснув зубы от боли, процедил один из катерников, весь залитый кровью, которую морская вода лишь еще сильнее развела по лицу.

— Эй, Козихин! — заорали со второго охотника черному моряку, который все медлил и никак не мог спрыгнуть с горящего катера. — Чего застыл? Сигай!

— Прощается… — голос окровавленного балтийца дрогнул, он прикрыл глаза.

— Эй! — Пашка Чурзин, на руках которого зимой умер раненый краснофлотец, испуганно затряс спасенного за плечо, и тот зашипел от боли. — Ты давай тут это… братец, не шали!

Я завороженно смотрел на потемневшего от копоти офицера, который наконец-то перевалился через борт умирающего катера и сорвался в воду. Его тут же подобрали мои ребята на шлюпке, действуя в опасной близости от пылающего костра, в который превращался охотник.

Козихин — я вспомнил эту фамилию, почему и определил его как офицера, едва услышал. Старший лейтенант, командир катера МО-121. Занял место убитого пулеметчика и до последнего оставался на своем гибнущем охотнике.

— Давай! — я тянулся к раненому, мне помогали, мы вместе втаскивали его на палубу «Малютки». — Аккуратней!

— Да осади, командир, — измученно усмехнулся Козихин. — Живы будем, не помрем.

— Спасибо, — я протянул ему руку, пожал сухую горячую ладонь, перемазанную мазутом и маслом.

— Да брось… — тот прикрыл глаза. — Дай сяду. Вам спасибо, братцы. Не оставили нас…

Выживших с катера распределили на «Малютке», где моментально стало тесно, ну да нам не привыкать. Еще несколько человек принял на борт второй охотник, и мы теперь шли к Лавенсари под его защитой. Позади расплывалось грязное масляное пятно, оставшееся на месте затонувшего катера.

— Вырвались, — я не скрывал облегчения, когда впереди показался ощетинившийся орудиями остров.

На Лавенсари мы провели больше времени, чем рассчитывали. К счастью, ни корпус, ни рули «Малютки» серьезно не пострадали, но пришлось задержаться, чтобы это выяснить, а потом устранить мелкие повреждения. Скучать нам точно не приходилось, и выражение «ни минуты покоя» подходило для нашего состояния максимально. Остров периодически принимал бой, отгоняя вражеские самолеты, а с моря то и дело доносились выстрелы и разрывы. Порой над горизонтом поднимался дым.

Гарнизон Лавенсари обрывисто делился с нами новостями: наш знакомый Мартынов, патрулировавший Сескарский плес вместе со старлеем Дворецким на втором катере, обнаружили дюжину вражеских сторожевиков и вызвали подкрепление. Именно этот бой пылал вдалеке, пока мы занимались «Малюткой». Потом мы узнали, что финнов загнали обратно в шхеры, предварительно разделив их дымовой завесой, чтобы было сподручней топить малыми группами.

Выяснилось и то, что наши катерники не раз отгоняли финские минные постановщики, которые стремились осложнить жизнь нам, балтийцам, в районе занятого советской береговой батареей Сескара, маленького островка восточнее Лавенсари. В общем, каждый день был настолько плотно насыщен подобными событиями, что мы в какой-то момент почти перестали обращать на них пристальное внимание. Война учит не отвлекаться на то, что тебе в данный момент не угрожает, и продолжать заниматься своим делом даже на фоне стрельбы и разрывов.