— Вот что, краснофлотец, — сказал я ему, одновременно успокаивающе похлопывая Никитина по плечу, чтобы тот остыл. — Раз ты несешь — пока еще — столь гордое звание, будь добр ему соответствовать. И если не веришь тому, что до тебя донеслось, то не передавай это дальше. Услышал меня?

— Услышал, товарищ капитан-лейтенант, — кивнул электрик, заметно потея.

— Вот и запомни, — сказал я и повернулся к своим. — Идем, товарищи.

Мы развернулись и пошли прочь, покинув трусоватого электрика, с легкостью отказавшегося от вредной болтовни. Но осадочек все равно остался, и одним распространителем слухов дело точно не ограничится. Надо будет Каткову сказать, чтобы этот вопрос решили на уровне всей бригады. Не нужно молчать, как оно было на самом деле, иначе найдутся те, кто выдвинет альтернативную версию. А уже со своей командой я поработаю сам, тем более что и обязанность у командиров такая имеется.

Твердо решил и собрал весь экипаж «Малютки», благо под малые политзанятия можно было использовать кают-компанию плавбазы. И выяснилось, что не только Гордов такое услышал! Чурзин, моторист, Ваня Лейченков, знакомый с Лизой Чайкиной, Сема Лебединский — да вся команда так или иначе откуда-то знала. Оказалось даже, что один из катерников это рассказывал, кого Святов отправил на затопление лайнера. «Иосиф Сталин» дрейфовал у Аэгны — в смысле, у эстонского острова, а не у названной в его честь плавбазы — туда-то и отправились два катера при поддержке «ишачка», старенького, но эффективного истребителя И-16. А потом по радио поступил приказ разворачиваться.

Получается, все-таки собирались топить? Просто потом передумали? Я не верил в карикатурную кровожадность Сталина, как его потом, в перестройку, начнут рисовать. И не верил в его самолюбование. А вот в исполнительных, услужливых дураков верил. Сталкивался с такими. Вот и здесь, чую, кто-то как раз из таких чуть было не совершил чудовищное преступление, подставив Святова и других балтийцев. Значит, так своим и скажу. Такое они поймут.

— Значит так, парни, — я обвел взглядом экипаж. — Может, и отдавали приказ такой, я не в курсе. Но я уверен, что кто-то спустил его сверху на эмоциях. А командир ОВРа Святов — как и мы, человек военный. Он приказы не обсуждает. И, поверьте мне, сам наверняка выдохнул, когда там, — я указал куда-то примерно в сторону Москвы, — наконец-то включили голову. Ошибка это была, я уверен. Глупая, идиотская ошибка, которая, к счастью, все-таки не случилась. И мы ее больше обсуждать не будем.

— И правильно, я считаю, — пробасил Чурзин. — Верно, товарищи?

Раздался одобрительный гул.

— Война идет, — продолжил моторист. — И думать надо о том, как немца победить, а не дрязги перетирать.

— Верно говоришь, Пал Палыч, — подвел я итог. — А теперь, товарищи моряки, помянем погибших.

Балтийцы, как один, обнажили и склонили головы. А вот я еще кое-что вспомнил. Что уже сильно позже, через несколько десятилетий после войны, в эпоху гласности, стали разбирать гибель лайнера с именем вождя. И много тогда говорили о том, что капитана Степанова сбил сигнал с флагмана «Стойкий», от вице-адмирала Дрозда, командовавшего последним конвоем. Вот тут я не судья, в той неразберихе черт знает что творилось, и будь я на месте того же Дрозда… Не уверен, в общем, что справился бы. А про Степанова говорили, что мужик он порядочный был и до последнего командовал судном. Попал в плен, жил в захваченном Таллине и передавал нашим через агентурную сеть информацию о движении вражеских судов. Потом его вроде как сотрудники НКВД к стенке поставили… Незаслуженно. И вот мне в голову пришла дерзкая мысль: а не выкрасть ли капитана Степанова из Таллина с помощью боевых пловцов? Да и вообще, во мне вдруг проснулся пират, а точнее, капер — ограбить оккупантов и привезти в блокадный город провизию. Почетный капер Советского Союза — а что, звучит! Ладно, это я перегнул, хотя в плане диверсий, уверен, успех может быть. Надо только правильно преподнести это командованию, а перед этим познакомиться и сработаться с Иваном Прохватиловым, «дедушкой» русского подводного спецназа. Как раз впереди долгая зима, будет время серьезно подготовиться.

— Собрание окончено, — сказал я вслух, взглянув на часы. — Расходимся, товарищи. Хотя… Пойдем-ка, уважаемые энергетики, посмотрим, как вы там электростанцию обустроили.

Это я про Карева с Корнилецким, наших электриков. Пока «Малютка» на приколе, она вместе с другими подлодками бригады работает как источник резервного питания для Пушкинского дома. А наши парни за этим следят, им помогают мотористы — Чурзин, Егоров и Соколовский.

— Я сейчас, — вдруг сказал Миша Никитин, когда мы подошли к трапу, ведущему к Тучковой набережной.

Я запоздало глянул туда — и понял, куда так заторопился боцман. Внизу жались кучкой закутанные во что попало, лишь бы было теплее, мальчишки. А может, и девочки были, отсюда не разберешь. Блокадные дети, кого не успели эвакуировать.

— Миша, Миша… — пробормотал я. — Человечище ты наш с большой буквы.

Сказал так и тоже начал спускаться, Гордов и Веремеенко, ни слова не говоря, двинулись следом, потом и вся остальная команда «Малютки». Грохотали матросскими ботинками по железному трапу, пыхтели от осознания жизненной несправедливости.

— Держи, ребятишки, — Никитин тем временем протягивал свой блокадный паек подводника, 300 граммов хлеба, шмыгающим раскрасневшимися на морозе носами пацанам.

Один из них чуть не выхватил ноздреватое сокровище… Рука замерла на середине пути, раздался хрипловатый простуженный голос.

— Райке отдайте, у нее мамка слегла.

Мальчишки расступились, давая дорогу совсем маленькой девчушке, которую и не видать почти было за слоями пуховых платков. И мне вдруг подумалось: пока есть на свете такие парни, как наш боцман, как эти маленькие мужички, страдающие от голода, но великодушно отдающие подарок моряка голодающей девочке с больной мамой… Они ведь не попрошайничали, не требовали — просто ходили сюда в надежде на то, что балтийцы хоть немного помогут.

— Налетай, хлопцы! — Веремеенко протянул свой паек, мы с Гордовым сделали это одновременно с ним, точно так же поступили и все остальные мои моряки.

И от детских улыбок стало так тепло на душе, что крепчавший под вечер ленинградский мороз показался мне сочинским бризом. А еще я подумал, что ограбить жирующих за наш счет оккупантов, чтобы накормить жителей блокадного Ленинграда — на самом деле справедливая идея.

Осталось ее только хорошенько продумать и подготовиться. И у меня на это впереди вся зима.

Мысль о том, чтобы использовать нашу «Малютку» не только в разведывательных походах, но и в диверсионных операциях, не покидала меня.

Пока шли политзанятия, учеба и тренировки, моя голова была занята только тем, что я делал в конкретный момент. А перед коротким сном, под звук метронома, я думал. Вспоминал, где и чем я могу помочь, что сделать, не привлекая внимания своим подозрительным знанием ситуации. И подготавливать почву для своего участия в этих спецоперациях, естественно, начал сильно заранее.

В первую очередь с упоением начал забрасывать командование всех уровней рапортами, где предлагал организовать ту самую разведывательно-диверсионную работу при участии подводников. Подробно описывал примеры высадок, причем тут беззастенчиво использовал известные мне из будущего события. К примеру, подрыв строящегося немецкого пирса в Петергофе, который осуществят бойцы лейтенанта Прохватилова осенью 42-го. Они сами еще об этом не знают, а вот я в курсе. Разумеется, я обходился обтекаемыми формулировками, без конкретики и без привязок к определенной местности. Предлагал резать противолодочные сети силами водолазов, нарушать вражескую логистику, доставлять нашим ценные грузы и, наоборот, забирать с собой и везти на базу захваченные у врага трофеи. А еще накидывал идеи похищения «языка» с доставкой его под водой… Благо я точно знал, что так начнут делать в эту войну именно у нас. В конце концов, меня вызвал к себе сам контр-адмирал Фотий Крылов.