— Не будем, — улыбнувшись, сказала Александра. Нет, Сашенька. — Только ты возвращайся.

Я крепко обнял и поцеловал ее.

Из дома я вышел в еще большем смятении, чем когда в него заходил. Пришел-то я с мыслями, что иду к чужим людям играть чужую роль. А вот вышел с ощущением, что обрел и сразу вынужден оставить родных людей. Может, так и влюбляются? Что ж, посмотрим.

Декабрь 1941-го нагонял в душу тяжелый мрак. О чем нормальные люди обычно думают в это время? Правильно, как нарядить елку, успеть закупиться для праздничного стола и порадовать близких подарками. А мы думали, как протянуть до весны, чтобы выжить под непрестанной бомбежкой, сохранить лодки и быть в полной готовности к новой летней кампании.

Мне проще, я знаю, что она состоится и будет вполне успешной. Но еще мне известно, что зима перед этим пройдет тяжело. Станет самой трудной и без преувеличения жуткой зимой блокадного Ленинграда. Уже как раз встали трамваи, единственный действовавший в эти суровые дни городской транспорт, и люди передвигались по Ленинграду пешком, волоча за собой сани. Коммуникации ведь тоже не действовали, и жители окрестных домов брали воду из рек. Трупы на улицах стали обыденностью…

А ведь всего-то несколько дней назад мы встречали новость о возвращении последнего конвоя с полуострова Ханко. Помню воодушевление на лицах, как приветствовали осунувшихся моряков, пехотинцев, танкистов — тех, кого постепенно вывозили уже с Гогланда и из Кронштадта, а я с замиранием сердца слушал, сколько вернулось судов, сколько погибло при переходе людей… И кое-что изменилось! Да, все равно были жертвы, все равно корабли натыкались на мины. Однако старенькому «Вирсайтису» на сей раз удалось проскочить, и он вернулся с людьми на борту, уцелел и второй флотский «дедушка» — еще царский «Азимут». Вернулись и погибшие в моей прежней истории тральщики, пусть и не все: например, «Клюз» все же подорвался на мине… Но еще, что совсем хреново, и в этой истории погиб турбоэлектроход «Иосиф Сталин».

— Огромная трагедия, — рассказывал нам Сергей Яковлевич Катков на политзанятии, — из которой мы все, — он обвел взглядом мрачных краснофлотцев, — должны сделать выводы. Капитан Степанов вывел корабль за пределы протраленной полосы, и раздался взрыв. Затем второй, третий. На турбоэлектроходе началась паника, спасательная операция осложнилась работой финской береговой батареи…

Подводники слушали военкома с молчаливым напряжением. Слухи ходили самые противоречивые, доносились они и до нас. Неудивительно, ведь Балтийский флот — это пусть и разношерстный, и многочисленный, но все же единый коллектив. И кто-то с кем-то когда-то служил, кто-то дрался, кто-то — чего греха таить! — выпивал. Другие просто были знакомы.

— Шепчутся, будто Святов приказ отдал торпедировать лайнер, — уже потом, нервно закуривая, тихонько сказал Гордов. Мы стояли у борта плавбазы, пользуясь небольшой передышкой. С нами еще были Вася Веремеенко и Миша Никитин.

Святов — это командир ОВРа Гогланда, то бишь охраны водного района. Кап-раз, капитан первого ранга, из катерников. Человек не из простых, но точно не на том уровне, чтобы самому такие решения принимать. Об этом я, кстати, не так много знаю, но, помню, читал, что там история мутная была. Прояснить бы.

— Кто шепчется? — спросил я, тоже понижая голос.

— Савельев, один из местных электриков, говорил, — чуть подумав, ответил наш инженер. — Отсюда, с «Аэгны». Да и не только он.

— Ну, тут важно, откуда изначально ветер подул, — сказал я. — Одно дело, когда просто на досуге болтают, и совсем другое, если кто-то действительно что-то слышал.

— Тряхнуть бы этого твоего Савельева, — проговорил Веремеенко. — Провокатора чертова.

— А ты, штурман, за словами своими следи, — Пашка Гордов угрожающе повернулся к нему, затягиваясь папиросой.

— Я-то как раз и слежу, товарищ инженер, — Василий выдержал тяжелый взгляд сослуживца и молчать дальше явно не собирался. — А вот кто-то по фамилии Савельев болтает вещи, выгодные врагу, но точно не Балтийскому флоту и не советскому государству.

— Так, а ну, тихо! — вмешался я. — На губу захотели во время войны?

— А ты за кого, товарищ командир? — прищурился Пашка.

— Я за Родину, — уверенно пресек его я. — И против того, чтобы мужики-краснофлотцы жевали слухи, как бабы на деревенской завалинке.

— Да ты!.. — вспыхнул инженер, но тут же осекся.

— Ну? — я посмотрел на него, он был чуть повыше, но уверенность в себе всегда работает лучше габаритов. — Есть еще что сказать? По существу, а не то, что один электрик шепнул?

Пашка молчал, а на лице его отражался весь спектр эмоций — от возмущения моим сравнением с бабами-сплетницами до неловкости из-за того, что повздорил с товарищами.

— Я просто разобраться хочу, — через минуту, показавшуюся вечностью, он наконец-то ответил. — Там столько народу погибло… Понять хочется, почему. За что! Неужели их не могли спасти?

— И ты что же, думаешь, правда их не стали спасать, а просто решили ко дну пустить? — зло проговорил Веремеенко. — Свои же? Ну, глупость же! Я даже больше скажу! Провокация и вредительство! Здесь, в блокадном Ленинграде!

— Это я-то провокатор и вредитель⁈ — вспыхнул Гордов и бросился на штурмана, но мы с Мишкой Никитиным его удержали. — Я⁈ Ты что такое говоришь, Веремеенко?

— Замолчали оба, — я сказал тихо, не повышая голоса, но парней проняло. — Ей-богу, как бабы. А еще обижаетесь, когда я так говорю. Вот что. Болтовню эту надо в зародыше прекратить. Веди-ка нас, Пашка, к этому своему Савельеву.

Спорить Гордов не стал, хотя за товарища явно переживал. Но гражданское самосознание все-таки перевесило. Вскоре мы нашли электрика Савельева — широкоплечего и в общем-то неслабого с виду малого, но при виде четырех моряков, явившихся по его душу, благоразумно отказавшегося от резких движений.

— Разговор будет между нами, гражданин Савельев, — сказал я негромко, и электрик даже согнулся, чуть не вжавшись в переплетение проводов, где до этого ковырялся. — Расскажи нам, с чего ты решил, будто Святов отдал приказ торпедировать тонущий лайнер?

— Гриша, давай как на духу, — подбодрил его Гордов. Чувствовалось, что ему самому было неловко, но его желание разобраться в ситуации перевесило все остальное.

— Так это… — Савельев от волнения громко поскреб затылок. — Слухи ходят, я же не сам, товарищ капитан-лейтенант. Я от дозорных краснофлотцев слыхал. Говорят, будто… — он краснел, пыхтел, задыхался, как будто попал на допрос в НКВД.

— Смелей.

— Короче, болтают — я-то сам не верю, но слышал! — будто приказ затопить поступил, чтобы «Иосиф Сталин» немцу не достался, — наконец-то решился Савельев. — Мол, это же позор какой — «Сталина» враги захватили, пусть и не реального человека, а судно.

— И не доставайся же ты никому, — усмехнулся я, процитировав классика.

— Вот ты знаешь, — вдруг проговорил Мишка Никитин, и от его обычного выражения лица, немного наивного, мальчишеского, не осталось и следа. — Там, говорят, люди за борт падали, а их сорвавшимися якорями било. Руки, ноги ломало. А ты всерьез думаешь, что из-за названия турбоэлектроход затопить решили?

Видно было, как его задела эта история. Вообще, Мишка оказался очень чутким, переживательным парнем. Подобрал на улице замерзающего котенка и притащил его на «Аэгну». Удивительно, но зверька приняли, стал он корабельным котом.

А вот кличку я ему дал, как-то сказал — Матроскин, и прижилось. Вспомнился мне персонаж одной из любимых в детстве книг. Он ведь как раз тоже в море ходил перед тем, как попал к дяде Федору, а перед ним — к профессору, что звериный язык учил. Блин, вот и что в голову лезет⁈ Видимо, отключиться хочу от неприятной темы. Но, чувствую, обстановка накаляется, и электрик Савельев сейчас получит по морде. Причем не от Веремеенко, у которого на глазах кулаки чесались.

— Я же говорю, не верю! — торопливо напомнил Савельев.